Сая сидела на дальнем конце стола, самая младшая, десять, почти одиннадцать лет. Обычно она говорила больше всех и громче всех, но сейчас, при Дарне, сидела смирно и работала ложкой с таким старанием, что это выглядело почти неправдоподобно. Никто, впрочем, этого не комментировал.

Крис сидел последним, у торца, откуда плохо было видно окно, зато хорошо слышно всё. Ему было тринадцать, но со вторым слоем он оставался самым слабым за столом, если не считать Саю, у которой путь ещё даже не открылся.

Первые несколько минут ели молча. В доме это называли правилом первой ложки. Крис не знал, кто его придумал — Дарн или кто-то ещё до него, — но правило выполнялось.

Потом Рейн поставил миску и заговорил:

— В Гильдии опять спорили о квотах, — сказал Рейн. — Галоды требуют увеличить свою долю. Утверждают, что на южном участке открылся нижний ярус.

Дарн жевал, не отвечая. Не потому что не слышал.

— Если ярус и правда открылся, там могут быть хорошие деньги. Под них Галоды и хотят выбить себе лишний выход.

— Если правда, — повторил Дарн.

— Я тоже не верю им на слово. Галоды всегда поднимают шум вокруг одного, когда хотят протолкнуть другое.

— Горн пропустит?

— Он устал с ними спорить. Прямо не разрешит, но побурчит для вида и пропустит.

Дарн отломил кусок хлеба.

— А Аттены что говорят?

— Пока молчат. — Рейн усмехнулся. — Купцы всегда ждут, пока охотники наговорятся. Потом приходят и предлагают помощь.

— И заранее знают, чем за неё возьмут.

— Ещё бы, — сказал Рейн.

Сая доела первой и положила ложку. Кеш всё ещё ел медленно и смотрел в миску. Мира слушала с лицом человека, который всё это слышит не впервые и давно перестал удивляться. Не равнодушно — просто привычно, как слушают то, в чём понимаешь, но изменить не можешь.

Крис тоже слушал, хотя понимал не всё. Квоты — это право работать в конкретных секторах руин: кто может ходить куда, сколько людей, как часто. Без этого вылазки разоряли бы зоны за один сезон, а потом те пришлось бы закрывать на десятилетия. Это он знал. Детали того, как семьи делили между собой такие права и почему Галоды хотели большего, он только начинал улавливать.

— Южный участок, — повторил Дарн. — Там ничего не было.

— Ты там бывал? — спросил Рейн.

— Три года назад. Наверху одни обломки, нижний ярус закрыт. Если проход теперь открыт, то не сам по себе.

— Галоды могли его расчистить заранее, а теперь разыгрывают находку перед Гильдией.

— Могли, — сказал Дарн. — Или там помог кто-то другой.

Рейн отложил хлеб. Что-то в его лице стало жёстче, взрослее.

— Если второй вариант, дело плохо, — сказал он наконец.

— Плохо будет, если разберёмся слишком поздно. Пока это только сложно, — ответил Дарн.

Между этими словами была разница. Плохо — это когда уже поздно. Сложно — когда ещё есть смысл думать. Крис понял это раньше, чем смог бы сам сформулировать.

После ужина дети убирали по очереди. Рейн исчез — скорее всего, снова к Гильдии или к кому-то из знакомых Искателей. Кеш утащил Саю в другую комнату, и оттуда почти сразу снова пошёл её голос — тот самый тихий бубнёж, который исчезал, когда в дом входил Дарн, и возвращался, как только можно. Мира убирала со стола без спешки.

Крис вымыл миску и поставил её на полку.

— Крис, задержись.

Он обернулся. Дарн сидел всё на том же месте. После еды он обычно не торопился.

— Как поле сегодня?

— Нормально. Третий ряд дошли с Бартом до половины. Завтра закончим.

Дарн кивнул. Немного помолчал.

— А со стыком что?

— Сажусь каждый вечер.

— Я спросил не как часто.

Крис не ответил сразу. Можно было сказать «медленно» или «есть небольшой сдвиг», и это не было бы прямой ложью. Но Дарн слышал не только слова. Соврать ему — значит испортить и то немногое, что между ними вообще было.

— Почти не движется, — признался Крис. — Вчера удалось удержать нить чуть дольше, но потом она снова сорвалась.

Дарн посмотрел на него. Не строго, не с жалостью. И не так, будто просто отметил факт. Скорее как смотрят на задачу, к которой пока не нашли подход, но от которой ещё не отказались.

— Тогда продолжай. И не пытайся продавить стык одной силой, особенно после поля, — сказал Дарн и опустил взгляд к столу.

Крис вышел из комнаты.

Пока шёл по коридору, думал об этом взгляде. Дарн посмотрел на него дольше обычного — всего на секунду, может чуть меньше, но у Дарна каждая лишняя секунда почти всегда была о чём-то. Что он увидел? Крис ответил честно. Поле — нормально, прогресс — плохой. Может, взгляд означал только усталость после длинного дня. Может, Дарн думал о квотах, о Галодах, о чём-то ещё. Крис не знал. Он вообще не всегда умел читать Дарна. Тот был человеком непрозрачным — намеренно или просто по природе, разница небольшая.

Наверх, за занавеску, на тюфяк. Его место было у маленького окна — не комната, только угол, полка и занавеска вместо двери. Пространство в доме делилось по той же логике, что и всё остальное: сначала те, кто нужнее в деле, потом остальные.

Крис снял башмаки и лёг. За окном небо уже потемнело — малое солнце зашло давно, большое дотягивало последние краски где-то за стеной. На Поверхности звёзды выходят быстро, раньше, чем замечаешь, как именно стемнело.

Он привычно положил руку на живот, туда, где глубоко внутри находилось средоточие. Сейчас оно никак не отзывалось: ни тепла, ни движения, только усталость в конце дня.

Иногда он думал, почему Дарн вообще собрал их всех. Не с обидой и не с благодарностью, просто пытался понять. Пятеро детей, у каждого своя история, о которой в доме не спрашивали без нужды. Может, у Дарна была причина. А может, он просто брал тех, кого больше никто не хотел брать. Сам Дарн этого не объяснял, а спросить напрямую Крис не решался.

Года два назад Дарн сказал за ужином одну вещь. Не кому-то конкретно, а всем за столом:

— В руинах нельзя притвориться сильнее или внимательнее, чем ты есть. Первая же ошибка покажет правду. Хочешь выйти живым — смотри, думай и не ври себе.

Крис лежал и смотрел в темноту. Звёзды за окном были яркими и неподвижными.

Не притворяться тем, кем хочется казаться.

Крис не знал, сможет ли когда-нибудь держаться в руинах так же уверенно, как Дарн: замечать опасность раньше остальных, читать следы, правильно держать нож. Пока между ними лежало слишком многое, и второй слой был лишь самой заметной частью.

За занавеской не доносилось ни звука. Дом уснул раньше него.

В этот вечер стык не давался дольше обычного.

Ци доходила до места, где грудная жила переходила в горловую, замедлялась, собиралась в тонкий упругий поток и снова уходила вбок. Крис возвращался к началу, нащупывал нить заново, осторожно вёл её вверх и опять чувствовал то же самое: у самого стыка движение Ци переставало быть движением как таковым. Не обрывалось, не глохло совсем, а как будто теряло прямоту и начинало искать трещины, которых он не видел.

Он сидел у задней стены уже долго. Камень за спиной успел отдать весь вечерний холод, воздух в переулке стал плотнее, тише, а дело не сдвинулось ни на шаг.

За последний час он успел перепробовать всё знакомое: вёл Ци мягче, понемногу усиливал давление, просто ждал, удерживая нить у самого стыка. Ни место, ни поза, ни сила нажима ничего не меняли.

Он выдыхал, концентрировался и начинал снова, как всегда.

Так проходили его вечера уже больше года. Крис не пропускал ни дня, как бы ни тянуло спину после поля и как бы ни хотелось просто лечь. В самые тяжёлые вечера он особенно ясно вспоминал, с чего всё началось.

Дарн объяснил технику один раз, чётко и без повторений. Крис запомнил слова, но очень скоро понял, что знать путь и уметь пройти по нему — разные вещи.

Тот разговор был вечером, во дворе. Дарн не стал рисовать схем или читать лекций о Кольце. Он просто подошёл со спины и жёстко вдавил большой палец в основание шеи Криса, чуть левее центра.