— Барт.

— Я уже ухожу.

— Вот и иди.

— Иду.

Он и правда отступил, но перед этим успел глянуть на Саю.

— Три — это хорошо.

Сая, которая до этого делала вид, будто разговор её не касается, сразу вскинула подбородок.

— Я знаю.

— Тем лучше.

Когда они отошли в сторону, Сая ещё несколько раз спросила, правда ли это хорошо, не ошиблись ли, не значит ли это, что теперь надо что-то делать прямо сегодня. Кеш бурчал, что при двух ударах вообще-то удивляться надо было ему, а не ей. Рейн отвечал коротко, но уже без своей обычной сухой отрезанности.

— Не сегодня.

— Не сразу.

— Дарн бы сказал то же самое.

Вот после этой фразы Сая наконец замолчала.

Ненадолго.

Потом тихо спросила:

— А он бы порадовался?

Рейн посмотрел на неё.

— Да.

И чуть погодя добавил:

— Только не шумел бы.

Сая фыркнула себе под нос.

— Ну это понятно.

Домой шли медленнее, чем на площадь. Солнце уже поднялось выше, камень под ногами нагрелся, и обычный день снова натянулся поверх того, что только что произошло. На рынке торговались, у колодца спорили из-за воды, кто-то тащил за верёвку козу, и миру в целом было всё равно, что Сае только что сказали три.

Крис шёл чуть позади и думал о странной вещи: ему четырнадцать, Сае сегодня определили талант, Кеш до сих пор живёт с мыслью, что его собственные два удара вообще-то тоже стоили большего шума, а Дарна всё нет. Всё это почему-то не расходилось в разные стороны, а ложилось рядом, как вещи на один стол.

У калитки Сая вдруг остановилась и спросила:

— А у тебя сколько было?

Крис посмотрел на неё.

— На десятом ударе.

— И что ты тогда почувствовал?

Крис помолчал.

— Сначала почти ничего. Сидишь, дышишь, а вокруг все ждут так, будто ты уже должен что-то уметь. А потом в какой-то момент в запястье будто пошло слабое тепло. Не сила даже. Просто как будто внутри что-то отозвалось и тут же снова спряталось.

Сая смотрела на него серьёзно.

— И всё?

— И всё. А остальное люди вокруг уже придумали сами. Что дальше будет проще. Что раз отклик есть, значит, путь уже почти начался.

Сая нахмурилась, пытаясь понять. Не поняла.

И слава богу.

Она первой вошла во двор — уже почти как обычно, уже снова говоря на ходу, что Кеш теперь до вечера не заткнётся, а Мира всё равно пошлёт её за водой, будто ничего не случилось.

Крис задержался у калитки на один миг.

Дарна не было.

Но дом всё равно жил дальше. Дети росли. Их мерили, считали, куда-то ставили заранее, будто жизнь не будет ждать ничьего возвращения.

Крис тихо чертыхнулся.

Хватит уже было ждать, пока что-то само встанет на место. Сая взяла свои три удара. Барт догнал его по слою. Мир, как назло, двигался даже тогда, когда у них в доме всё упиралось в одно и то же пустое место.

Значит, вечером снова копьё.

И ночью тоже не расслабляться.

А то того и гляди Барт ещё и правда его обскачет.

Он вошёл следом и закрыл за собой калитку.

— После поля не домой, — сказал Рейн утром у двери, проверяя ремень на своей сумке. — Свернёшь к аптекарю у восточной канавы. У него двое не вышли на работу сегодня, а руки нужны.

Крис поднял глаза.

— И зачем ему я?

— Затем, что руки у тебя есть.

— И что делать?

— Сам скажет. Поможешь до темноты и вернёшься. Мира у него Сушь берёт для мазей. Лишним не будет.

Сказано это было так, будто речь шла о самом обычном деле, и, может, так оно и было. После двух недель ожидания почти всё, что не касалось Дарна напрямую, в доме старались подавать именно так: без лишнего веса, без долгих пояснений, без вида, что кто-то просит больше обычного.

Крис кивнул и пошёл на поле.

Просо уже стояло почти готовое к жатве, но зерну давали ещё несколько дней затвердеть. Горн не пустил людей в ряды и отправил готовить место для снопов. Крис с Бартом вычистили из-под навеса прошлогоднюю труху, сменили две треснувшие жерди и утрамбовали сухую площадку перед входом. К полудню пыль набилась в горло, плечи налились тяжестью, рубаха прилипла к спине, а в голове сидела одна и та же вялая мысль: опять после поля куда-то идти, опять чужая работа, будто своей мало.

Но когда Горн отпустил людей, домой он всё-таки не свернул.

Участок аптекаря лежал чуть в стороне от домов, за восточной канавой, где земля была плоха для хлеба, зато, видимо, подходила для трав. Уже издали место выглядело странно: не поле и не огород, а несколько длинных узких гряд, часть под редкой сеткой, часть под косыми щитами из тонких досок. Между ними тянулись канавки для воды, у края лежали связки камней и старые кувшины, вкопанные в землю по горлышко. Пахло там тоже не как у Миры дома и не как на рынке с сушёной зеленью. Запах стоял гуще, терпче: полынной горечью, пылью, сырым корнем и чем-то смолистым.

Сам аптекарь оказался сухим стариком с жёсткой седой щетиной и руками, испачканными зелёным соком до самых ногтей. На Криса он посмотрел быстро, будто оценил в нём не человека, а то, сколько тот сумеет перетаскать до заката.

— От Рейна? — спросил он.

— Да.

— Тогда не стой. Вон ту бочку видишь? Нужно долить до краев. Потом пойдёшь по второй гряде, выдернешь сухую сорь и смотри! Не переломай мне стебли, а то знаю я вас таких, руки из задницы и растут.

Крис ничего не ответил и взялся за бочку.

Сначала работа показалась почти смешной после поля. Земля тут была мягче, гряды уже разрыхлены, а сорь росла не густо. Но очень быстро стало ясно, что у этой лёгкости своя пакость. Трава росла плотнее и требовала пальцев, а не силы. Стебли у нужных растений были ломкие, местами липкие, и стоило дёрнуть не туда, как старик оказывался рядом.

— Не так. Под корень бери.

Или:

— Ты что, слепой? Это не сорь. Это мне ещё сушить потом.

Через полчаса Крис начал злиться уже по-настоящему. Не от тяжести, а от того, что всё время приходилось смотреть вблизи, разбирать листья, не путать серо-зелёное с сизым, жёсткую травку с мягкой, а обычный сухой мусор — с тем, что вообще-то стоило денег.

Он сидел на корточках у одной из дальних гряд, разбирая спутанные стебли у самой земли, когда это случилось.

На вид трава была самой обыкновенной: узкие тусклые листья, белёсая жилка по центру, жёсткий стебель, чуть красноватый у корня. Крис с силой перетёр между пальцами волокнистый стебель костенеца, и кожу сразу саднило от едкого сока. Внезапно белёсый шрам на правой ладони дёрнулся — слабо, но до боли знакомо.

Крис замер.

Ощущение тут же пропало.

Он подержал травинку ещё секунду, потом осторожно сжал сильнее. Ничего.

— Ты там уснул? — донеслось с соседней гряды.

Крис моргнул, выдернул сорь и продолжил работать. Но теперь уже смотрел на эти белёсые листья иначе.

Через несколько минут он нащупал такую же траву снова. На этот раз взялся за стебель нарочно, не спеша. Из сухого мусора в кожу потянулась Ци. Но это была не ровная холодная тяжесть руинного камня, а едкая, грязная, отдающая горечью струйка силы. Она колола запястье, как пучок мелких игл, и у самого шрама будто споткнулась. На миг горечь стала резче, суше, почти царапающей, а потом Фрагмент тихо нагрелся — и дальше прошла уже не сырая муть, а тонкая очищенная нить.

Слишком мало, чтобы всерьёз назвать это ресурсом.

Слишком отчётливо, чтобы списать на усталость.

И слишком странно, чтобы принять сразу.

Крис слышал, конечно, что некоторые травы могут нести в себе Ци. Их варили в отварах, сушили для мазей, гнали в порошок, а самые дорогие и вовсе шли на пилюли. Но для обычного культиватора такая сырая Ци означала воспалённые жилы и испорченное основание: вместе с крохами пользы в тело лезла вся болотная муть корня, горечь сока и тяжёлая грязь земли. А чтобы трава отдавала Ци через одно касание, прямо в ладонь, да ещё проходила дальше почти без вреда, — о таком Крис не слышал вообще.