Утром Дарн вышел до рассвета.

Крис проснулся от тихих шагов в коридоре — сразу, как только они появились, будто часть его не спала.

Не сразу понял, почему проснулся. Потом услышал ремень, пряжку, короткий скрип двери. За перегородкой Кеш спал. В доме было темно, только в щели ставни серела узкая полоска раннего света.

Крис встал и подошёл к окну.

Во дворе Дарн уже стоял с сумкой через плечо. Сумка была большая — не та, с которой он ходил в ближние вылазки. Другая, с широкими лямками и боковыми крепёжными петлями. Рейн рядом держал вторую, меньше. На земле у их ног лежал свёрнутый плащ, короткая лопата и связка ремней. Они говорили тихо, Дарн что-то объяснял, показывал рукой куда-то в сторону западного поля. Рейн слушал, кивал.

Мира вышла на порог — закутанная в старую накидку, с волосами наспех убранными назад. В руке держала свёрток. Подошла к Дарну. Он взял свёрток, не смотря на неё, сунул за пазуху или под клапан сумки. Кивнул. Мира постояла рядом. Что-то сказала — Крис не слышал что. Дарн ответил коротко.

Никаких долгих прощаний — у Дарна вообще всё важное часто выглядело как обычное.

Потом он пошёл к калитке.

Рейн шёл рядом — только до калитки. Встал у столба, оперся. Мира так и осталась у порога.

Калитка тихо открылась. Дарн вышел на улицу тяжёлый от снаряжения, но шёл ровно, без спешки и без лишней возни. На фоне серого предрассветного неба он быстро потемнел, прошёл вдоль стены и исчез за поворотом.

Крис ещё стоял у окна. Поворот уже был пуст, улица тоже. Серый свет всё светлел, но медленно, будто нехотя. Рейн у калитки постоял ещё немного, потом поднял оставшийся ремень с земли, свернул его слишком аккуратно и занёс в сарай. Мира помедлила на пороге и вошла обратно в дом — не торопясь, тихо. Крис слышал, как она идёт по коридору мимо его двери, но дверь так и не открылась. Сая не вышла. Кеш, наверное, всё ещё спал или делал вид. Крис стоял у окна долго, пока двор не стал просто двором — без движения, без шагов, с пустым местом у калитки. Только ветер чуть шевелил ворот на вбитом в сарай гвозде, а деревья за забором начинали сереть.

Потом пошёл на поле.

Первый день без Дарна был обычным.

Именно это оказалось труднее всего — что обычным. Поле, жара, инструмент в руках, рядом другие батраки. Горн распределил участки, как всегда. Работа была та же: земля, трава, пыль, тяжесть инструмента к полудню.

Крис думал, что всё будет по-другому: пустота станет ощутимее, кто-нибудь что-нибудь скажет, само утро пойдёт не так.

Никто ничего не сказал. Рейн в тот день почти не показывался на поле: с утра проверил инструмент у двери, коротко переговорил с Горном, потом мотался между двором, амбаром и домом, где теперь на нём держалось всё сразу. Не суетился, не дёргал никого, просто вёл себя так, будто всё в порядке, и это само по себе означало, что нужно тоже вести себя так, будто всё в порядке.

В обед Крис сидел в тени амбара с едой в руках, жевал и думал вяло, без ясной мысли, а потом один раз поймал себя на том, что смотрит в западную сторону. Там было обычное небо — жёлто-белое от жары, без пятен. Потом он поднялся и пошёл обратно работать.

Вечером дома был суп, который Мира сварила не так хорошо, как в обычный день, — она явно думала о чём-то другом, и суп вышел жидковатым и чуть пересоленным. Кеш это заметил, открыл рот и закрыл: поймал взгляд Саи и решил не говорить. Поужинали молча. Рейн съел всё без комментариев.

После ужина Крис вышел во двор. У сарая висел пустой крюк, вбитый в доску ещё давно; иногда на нём оставались ремень или сумка Дарна, если тот возвращался поздно и не разбирал снаряжение до утра. Сейчас крюк был пуст, и от этого вся доска вокруг него будто смотрелась иначе.

Крис постоял у него минуту, потом пошёл в дальний угол двора, где было достаточно места. Встал в стойку, сделал несколько разогревочных движений без вложения и взялся за копьё всерьёз. Когда тело вошло в ритм, думать стало легче. Стойка, шаг, выпад. Снова шаг. Снова.

Потом он присел у стены и начал медитировать. Средоточие нашлось сразу, нить пошла мягко. Грудная, горловая, теменная — всё откликнулось ровно, а дальше, к затылочной, всё ещё стоял тот же глухой верхний стык. Крис доводил Ци до него и держал там два три-удара сердца, без рывков. Дальше пока было тихо, но и на большее было пока рано надееться. до пятого слоя было ещё долго.

Когда Крис открыл глаза, во дворе уже совсем стемнело. Из щели под кухонной дверью шёл слабый свет — Мира или Рейн ещё не легли. Ночь была тёплая, звёзды над двором яркие.

Крис поднялся не сразу и ещё немного постоял, глядя в темноту за забором.

«Две недели — не срок», — повторил он про себя не потому, что не верил, а просто чтобы это было сказано вслух хотя бы внутри.

Первая неделя без Дарна прошла так, будто дом изо всех сил старался не заметить его отсутствия.

Утром всё было как обычно: Мира будила Кеша по два раза, Сая спорила по мелочам, Рейн проверял инструмент у двери и коротко бросал, кому что не забыть. Поле ждало. Земля не знала, что Дарн ушёл в Костяную Пустошь, и легче от этого не становилась.

Крис работал, ел, по вечерам выходил в дальний угол двора с копьём и сидел у стены после тренировки, ведя нить Ци по знакомому пути до верхнего стыка над теменной жилой.

Дом снаружи выглядел как прежде. Вот только внутри у каждой вещи будто пропал тяжёлый центр.

Первые два дня это особенно чувствовалось за столом. Никто не говорил об этом вслух, но место Дарна оставалось пустым как неубранный инструмент, который вот-вот снова возьмут в руку. Мира по привычке ставила миски на стол тем же порядком, что всегда, и только на третье утро вдруг задержала ладонь на лишней миске, чуть сдвинула её в сторону и больше уже не доставала. Кеш заметил это, конечно, но промолчал. Сая тоже ничего не сказала, хотя обычно лезла языком во всё раньше мысли. Даже это было новым: в доме стало больше вещей, которые все видят и обходят.

Рейн взял на себя контроль всего без лишних слов. Не как Дарн, а по-своему: чаще проверял, чаще уточнял, чаще заставлял переделывать то, мимо чего Дарн иной раз прошёл бы молча. Дарново молчание давило и само ставило человека на место. Рейново было другим.

Барт на поле пытался держать привычный шум за двоих. Болтал про хлебника, у которого треснула новая печь, про чью-то кошку, родившую целую толпу котят, про Руга, который всё ещё не придумал, как отыграться за старый спор. И про того самого торговца с перьями, который куда испарился прошлой ночью. Крис отвечал. Иногда даже усмехался. Но несколько раз за день всё равно ловил взглядом дорогу к северной стороне, а по вечерам, сам того не замечая, задерживался у пустого крюка у сарая, где раньше иногда висели ремень или сумка Дарна.

Днём Карш-Закат жил как обычно, и это тоже раздражало. На рынке всё так же торговались за лук и соль, у колодца спорили, кто вчера опять не закрыл ворот как следует, в переулках орали дети, а старики у стены всё с тем же видом ругали жару, будто жара была новой и лично к ним несправедливой. Только если задержаться рядом подольше, становилось слышно, что обычные разговоры всё чаще скатываются в одно и то же: кто что слышал про север, кто видел у Гильдии нового проводника, чью телегу задержали у ворот и правда ли, что караванщики теперь ходят только группами. Не крик, не паника — скорее деревенская привычка заранее обговаривать ещё не случившуюся беду.

На пятый день Крис случайно увидел Миру за деньгами.

Он зашёл на кухню за водой, думая, что там никого, а Мира сидела у стола одна. Перед ней лежали монеты, разложенные маленькими кучками: медные отдельно, серебряные отдельно. Она пересчитывала их быстро, потом останавливалась, снова перебирала и откладывала в сторону.

Крис хотел сразу уйти, но Мира заметила его.

— Что стоишь?

— Ничего.

— Если ничего, принеси воды.