Он принёс. Пока ходил, думал, стоит ли что-то сказать, но ничего в голову не приходило. Когда вернулся, монеты уже были убраны, только Мира сидела всё так же прямо и смотрела в кружку, будто продолжала считать уже без рук.

— Денег мало? — спросил Крис.

Мира подняла на него взгляд.

— Да как обычно, на месяц с запасом, а там и урожай вскоре с нашего поля, да и устаканится всё, Рейн и Дарн опять будут по руинам лазить с утра до ночи.

Она сказала это спокойно, но не так, как говорят про вещь, о которой можно больше не думать.

— А потом? — спросил он.

Мира повела плечом.

— Потом будет всё как обычно.

Она помолчала и добавила уже суше:

— Дарн деньги не прячет под лавку ради красоты. У него всё уходило в дело. Еда, одежда, снаряжение, мази, взносы в Гильдию. На сейчас у нас есть запас. Но я должна понимать, что у нас на руках, если он задержится дольше.

Крис молча кивнул.

Тогда он впервые понял это по-настоящему. Дарн не был бедняком, и дом не жил от вылазки к вылазке. Запас у них был, иначе Мира не говорила бы так спокойно. Но и бесконечным он не был. Пока Дарн ходил в вылазки и приносил своё, это почти не бросалось в глаза. Теперь же впервые нужно было считать, на сколько дома хватит того, что уже есть, если человек, на котором держалась самая тяжёлая часть заработка, задержится надолго.

После этого Крис стал смотреть на домашние вещи иначе. Не как на знаки уже начавшейся беды, а как на вещи, у которых тоже есть мера: бурдюки изнашиваются, ремни трескаются по сгибам, мазь в банке когда-нибудь кончается, зерно в мешке не прибывает само. Дом всё ещё выглядел крепким, и таким он пока и был. Просто теперь Крис яснее видел, что эта самая крепкость у него не из воздуха.

В тот же вечер он застал Рейна у сарая. Тот сидел на корточках над раскрытой сумкой Дарна и перебирал мелочь, на которую раньше Крис даже не смотрел бы дважды: иглы, запасные ремешки, маленький точильный камень, свёрток с крючьями, сухую мазь в глиняной баночке, моток тонкой верёвки. Всё это Рейн раскладывал на две стороны — нужное сейчас и то, что пока может подождать.

— Это зачем? — спросил Крис.

Рейн не сразу поднял голову.

— Чтобы потом не выяснять в последний момент, что у нас ремней на полтора человека, а крючья тупые.

Он взял в руки баночку, сковырнул ногтем засохший край и хмыкнул:

— Эту Мира ещё, может, ещё и сможет вернуть к нормальному состоянию. Но выбросить было бы, конечно, легче.

Крис присел рядом. От сумки пахло кожей, пылью и чем-то знакомым, дарновским. От этого у него внутри неприятно свело.

— Думаешь, надолго? — спросил он.

Рейн наконец посмотрел на него.

— Думаю, что ждать с такими вещами глупо.

Сказал он это спокойно, как про что-то совсем очевидное, и сразу поднялся.

Рейн повесил на гвоздь один из дарновских ремней и подозвал Криса ближе.

— Смотри.

Крис подошёл.

Рейн провёл пальцем по внутренней стороне кожи, почти у самой пряжки. Там шёл тёмный надлом, ещё не трещина, но уже близко.

— Ещё пару хороших выходов, и лопнет, — сказал он. — Снаружи не видно. Под нагрузкой полезет.

— Перешить можно?

— Можно. Если есть чем. Если есть время. Если не делать вид, что такие вещи чинятся сами.

Он сказал это без укора, но Крис всё равно почувствовал, будто ему этим ремнём коротко щёлкнули по лбу. В доме и правда слишком многое раньше выглядело как само собой разумеющееся. Тот же бурдюк с водой просто висел у двери. Тот же крюк под факелы просто был. Верёвка просто не рвалась. Теперь каждая такая мелочь вдруг требовала чьих-то пальцев, взгляда, памяти, времени.

Позже, когда совсем стемнело, Мира села у лампы штопать рубаху Кеша. Сая тёрла на плоском камне сушёный корень для завтрашнего отвара и каждый раз морщилась от горечи, будто от одного запаха рот уже сводило. Кеш пытался доказать, что латка у него на локте и так держится хорошо, а Мира даже не слушала. Она вдела нитку, стянула ткань и только тогда сказала:

— Пока отец ходит, всё всегда кажется простым. Что зерно есть само по себе, ремни чинятся сами и мазь тоже как-то не кончается. А потом стоит ему задержаться на две недели, и сразу видно, сколько у дома мелких ртов.

— У дома нет ртов, — машинально сказал Кеш.

— Зато у вас есть, — отрезала Мира, не поднимая глаз.

Сая фыркнула. Кеш хотел ещё что-то ляпнуть, но увидел, что даже Рейн не усмехнулся, и притих.

Крис сидел у стены и слушал. Разговор был совсем не про беду, не про край и не про завтрашний голод. Скорее про то, из каких ниток вообще сшит дом. Раньше он об этом не думал. Дом просто был. Теперь же вдруг стало видно: у каждой такой простоты есть руки, которые её держат.

На следующий день после поля Мира заставила его лезть на крышу сарая, потому что у северного угла опять подняло доску. Ветер там всегда бил сильнее, а Дарн всё откладывал починку до более свободного дня. Крис залез, лёг животом на горячие доски и долго возился с кривыми гвоздями, пока внизу Мира подавала молоток и ворчала, что если он уронит его ей на голову, ужина они не дождутся. Потом пришлось ещё лезть к забору, где снова отошла старая планка. Потом таскать воду, потому что Кеш куда-то делся именно тогда, когда дело дошло до ведёр. Вечером руки гудели уже не только от поля и копья, а ещё и от этой домашней мелочи, которая раньше казалась просто фоном. Но именно из неё и набирался день, если в доме нет человека, который обычно держал на себе самую тяжёлую его часть.

На седьмой день Рейн ушёл к западным воротам после работы. Не по полю, не отдыхать, а именно посмотреть дорогу. Постоял там недолго, поговорил со стражником, вернулся. Со стороны это могло сойти за обычное дело. Но Крис знал: Рейн считает дни так же, как считает их весь дом, просто не даёт этому выйти наружу раньше срока.

Вечерами Крис тренировался дольше обычного. Не потому, что кто-то стоял рядом и гнал, а потому, что если руки заняты делом, в голове становится тише.

Начинал он почти всегда с копья и входил в работу с ним так, как вбивал Дарн: сначала собрать тело в порядок, а уже потом вкладываться в удар. Поставить ноги как надо. Не вылезти грудью вперёд раньше наконечника. Первые выпады тело ещё делало ровно, на том, что давно вбилось в руки и спину. Настоящая работа начиналась позже, когда уставали плечи и сбивалось дыхание. Вот тогда и становилось видно, где он ещё плошает: левая нога начинала запаздывать, кисть шла не так чисто, корпус опять норовил полезть вперёд. Тогда Крис останавливался, злился на себя и делал тот же проход заново, пока удар не начинал идти чище. После копья он нередко брал деревянный кинжал Рейна и гонял у стены связки до тех пор, пока предплечья не наливались тяжестью.

Иногда под конец из сарая выходил Рейн. Постоит в темноте, посмотрит, как Крис ведёт древко, и скажет одно-два слова. Без лишнего, но так, что сразу ясно, где удар опять пошёл вкривь.

— Не тянись за наконечником.

Или:

— Левая нога опять отстала.

Один раз Крис не выдержал:

— Ты вообще можешь сказать что-то хорошее, когда у меня выходит не совсем хреново?

Рейн подошёл, взял у него копьё, сам коротко выбросил его вперёд и вернул обратно.

А потом без замаха ткнул Криса пальцами под затылок — не сильно, но достаточно, чтобы тот сразу выпрямился.

— Умею, — сказал он. — Сейчас уже терпимо.

Крис фыркнул, сам не зная, злиться ему или всё-таки усмехнуться.

— Щедрость невиданная.

— Не наглей.

Рейн уже повернулся к сараю, но всё-таки бросил через плечо:

— Ровнее держишь, чем неделю назад.

Вот это Крису почему-то и запомнилось сильнее всего. Не поддёвка даже, а то, что Рейн всё это время всё-таки смотрел.

С медитацией было почти так же. Ци шла ровно, четвёртый слой держался, а выше, у стыка за теменной жилой, всё ещё лежало то самое узкое, глухое место. Крис не рвал нить вперёд, как рвал бы раньше. Теперь он просто подводил её к упору и держал там, пока не тело не начинало сводить судрогой. Иногда ему казалось, что он только зря упрямится. Иногда — что именно эта тупая, ровная работа и есть сейчас единственная нужная ему вещь.