Аптекарь подошёл, когда на тряпке уже лежали первые тёмные ломти.

— Этот куда? — спросил он, ткнув пальцем в кривой срез.

Крис провёл по нему большим пальцем.

— В левую.

— А этот?

— В отход.

— Почему?

Крис поморщился.

— Не знаю, как сказать.

Старик прищурился.

— Тогда и не говори. Просто не путай.

Больше Крис не путал.

Позже, когда с корнем было покончено и стол застелили тряпки с тёмными мокрыми пятнами, в лавку зашли двое мужчин из охотничьих семей. Один принёс мешок сушёной жилы, второй — свёрток вяленого мяса и охапку серого мха, перевязанного лозой. От них пахло дымом, псиной и дорогой.

О цене спорили тихо, но зло, как спорят люди, которые уже устали от одного и того же разговора.

— В прошлый раз брал дороже.

— В прошлый раз вы принесли не сырьё, а дело, — отрезал аптекарь. — Сейчас половина жилы пересушена, а мох крошится.

— На западе сейчас всё либо крошится, либо воет, — буркнул один из охотников. — Сам бы сходил и посмотрел, если б ноги ещё туда носили.

— Я своё отходил, — сухо сказал старик.

Пока он проверял жилу и считал связки, охотники уже не спорили, а перебрасывались между собой короткими фразами вполголоса: у кого собака в последний раз пошла не за зверем, а от зверя, кто перестал брать след у дальних осыпей, а кто теперь держится только южнее старой дороги, потому что на западе даже трава пахнет не так. Слово Пустые никто не произнёс, но Крис всё равно услышал его между этими обрывками.

Когда они ушли, он спросил:

— Они всегда сами приносят?

Аптекарь ссыпал жилу в ящик.

— Если живы и есть что нести — сами. Если нет, шлют детей или младших. Если совсем прижмёт, продают перекупу за полцены, а потом неделю ходят и ноют, как их снова обобрали.

— А семей таких много?

— Достаточно. Одни зверя держат, другие кость и жилу, третьи мох и корень носят, четвёртые половину времени будто охотники, а половину — обычные проводники при обозе. Кто как выкручивается.

Он перевёл взгляд на Криса.

— Деревня не только полем живёт. Надеюсь, ты это уже понял.

— Понял.

— Это хорошо. Значит, не совсем пустой.

После этого старик стал звать его внутрь чаще. Не каждый день и не надолго, но достаточно, чтобы стало ясно: дело не в доброте. Аптекарь просто понял, что у Криса полезные руки. Там, где другой раздавил бы связку, спутал пустой клубень с живым или срезал лишнее, Крис всё чаще угадывал верно.

Однажды старик сунул ему под нос два серых клубня, на вид одинаковых.

— Этот?

Крис взял сначала левый и не почувствовал ничего. Правый отозвался сразу — слабо, но верно.

— Вот этот, — сказал он.

— Быстро ответил.

— А чего тянуть?

Аптекарь долго смотрел на него.

— Вот и не тяни, если уверен. Но умничать раньше времени тоже не начинай.

Ближе к вечеру он сам завернул в тряпку несколько обрезков от того толстого корня.

— Мире передашь, — сказал он. — На крепкую мазь пойдёт.

Крис взял свёрток спокойно, хотя внутри у него всё сразу подтянулось.

Этот корень был не как обычная сушь. Даже через ткань он ощущался тяжелее и глубже. Не настолько, чтобы захлестнуть, но уже как что-то настоящее.

За ужином Кеш болтал о кузне, Сая морщилась от запаха, а Крис почти не слушал их.

— От тебя опять лавкой несёт, — сказала она.

— От тебя тоже, — отозвался Крис.

— Я не пахну стариком.

— Это не старик, это работа, — сказала Мира от печи. — И если от неё в доме есть польза, пусть хоть вся кладовая так пахнет.

Кеш фыркнул.

Крис промолчал.

Ночью он ушёл в кладовую со свёртком под рубахой.

Там было душно и тихо, пахло крупой, пылью и старым деревом. Он сел у стены, развернул тряпку и какое-то время просто смотрел на тёмные ломти корня. С виду они были почти мёртвые, но стоило взять один между пальцами, как в ладонь пошла Ци — уже не тонкая травяная нитка, а вязкий горький ручеёк, всё ещё слабый рядом с камнем, но по сравнению с обычной сушью почти щедрый.

Крис втянул его в себя медленно, без суеты.

Средоточие отозвалось сразу — не ударом и не вспышкой, а тем тяжёлым, приятным чувством наполнения, которого ему так не хватало в последние месяцы. Он взял второй кусок, потом третий.

К середине медитации стало ясно: Ци в нём действительно прибавилось. Не слой. Не прорыв. Но уже и не жалкие крохи, которыми приходилось довольствоваться до этого.

Он провёл Ци по открытому пути до закрытого стыка, затем тем же путём вернул её в средоточие. Обычная трава прибавляла несколько жалких капель. После этого корня внутри уже ощущался запас, который можно было собрать в плотный поток.

Пятый слой всё ещё не поддавался. Переход к затылочной жиле оставался таким же глухим и упрямым, но теперь этот рубеж впервые чувствовался не далёкой стеной, а чем-то, к чему можно подойти, если продолжать.

К утру пальцы горчили так, будто он всю ночь держал во рту полынь. Голова была тяжёлой, но ясной. А в средоточии сидело больше Ци, чем за многие последние вечера вместе.

На следующий день Барт заметил это сразу.

— Ты чего такой?

— Какой?

— Будто с утра уже кому-то день успел испортить.

Крис чуть не усмехнулся.

— Просто не выспался.

Барт прищурился.

— Врёшь. Не выспавшиеся так не двигаются.

После поля они всё-таки дошли до пустыря. Барт, как обычно, принёс две палки вместо копий и сразу полез в работу без лишних разговоров.

— Давай.

— Что давай?

— Покажи, что у тебя с утра в теле сидит. Я же вижу, что дело не во сне.

Они сошлись.

Первые два обмена были обычными: Барт шёл грубо и прямо, с силой, а Крис принимал, отводил, искал линию. На третьем всё вдруг сошлось слишком чисто: он ушёл с линии без дёрганья, подхватил палку снизу, отжал бартово древко в сторону и ткнул концом ему в грудь — коротко, жёстко, без всякой красивой дуги.

Барт замер, потом отступил на шаг.

— Вот это уже было по-настоящему неприятно.

Крис опустил палку. Сердце билось быстро, ладони скользили от пота, но в средоточии ещё держалось вчерашнее тепло. Он мысленно повторил последний укол. Задняя ступня не поползла, руки успели за разворотом плеч. Поэтому Барт и не успел закрыться.

— Ещё, — сказал Барт.

Они гоняли уколы до темноты.

Домой Крис шёл с ноющими плечами и злой, почти счастливой усталостью. Не потому, что выиграл у Барта — выигрыша там не было, только несколько по-настоящему удачных движений. А потому, что впервые за долгое время почувствовал: травы могут довести его дальше по пути. Медленно, грязно, без всякой красивости — но могут.

Кузня Руга стояла у южной улицы, чуть в стороне от жилых домов, и слышно её было ещё издали. Железо звенело по железу, меха дышали тяжело и ровно, а поверх этого шёл знакомый запах угля, горячего металла, гари и мокрой глины у стены.

Крис обычно туда не лез, если не звали, но на этот раз Кеш сам поймал его утром у калитки.

— Пойдём, — сказал он, уже перемазанный сажей. — Мастер просил ещё одну охапку угля притащить. Я один дважды бегать не хочу.

Крис взял мешок без спора.

От кузни Кеш в последние месяцы почти светился. После пропажи Дарна Руг взял его не только потому, что нужны были лишние руки. В деревне и так знали: Кеш — главный талант их поколения. В свои тринадцать он уже вплотную подошёл к четвёртому слою без единой пилюли и без чужой подпорки, и, если не через неделю, то через месяц должен был до него дожать. Про таких в Карш-Закате говорили просто: если не бросит работу над собой и попадёт в толковые руки, дойдёт как минимум до пика первого ранга, а может, и шагнёт во второй. Оставлять такого мальчишку без старшего над головой значило просто дать ему пропасть зря. Домой Кеш возвращался чёрный по локоть, пах дымом и железом, но говорил уже не как мальчишка, которому дали подержать взрослую работу, а как человек, у которого появилась своя опора.