Он раскрыл книгу и начал читать.

— Внешние гарнизоны берут с четвёртого слоя, если человек годен по телу и на нём нет долга, который запрещает уход.

Крис провёл взглядом по строчкам, почти ничего не разбирая в сумерках.

— Я не могу просто взять и уйти.

— Сейчас не можешь.

— Дарн не вернулся.

Эвен опустил взгляд в книгу, потом снова поднял его на Криса.

— Я знаю.

— И Рейн.

— Его ты, скорее всего, дождёшься раньше.

Крис сжал в пальцах край остывшей лепёшки.

— А если нет?

Эвен немного помолчал.

— Если Дарн вернётся, он тебя найдёт где угодно, — сказал он наконец. — А если не вернётся, то сидеть здесь и день за днём гнуться на этом поле ничего не изменит.

Крис резко поднял голову.

— Ты не знаешь, вернётся он или нет.

— Не знаю, — согласился Эвен. — И ты не знаешь. Никто не знает. Поэтому я и говорю не про завтра. Я говорю про то, что тебе пора хотя бы начать смотреть дальше завтрашней борозды.

Он закрыл книгу.

— Ты что, и правда собрался всю жизнь здесь остаться? На поле, которое у тебя уже забрали? Или будешь ещё много лет ходить кругами по окрестностям и делать вид, будто дальше Карш-Заката ничего нет?

Крис молчал.

— Будь я на твоём месте, — продолжил Эвен уже тише, — и будь у меня хоть небольшой шанс, я бы за него вцепился обеими руками. За возможность увидеть в этом мире хоть что-то кроме окрестных полей, пыльной дороги и тех же самых лиц. Дальше ведь есть города, гарнизоны, большие дома, учёные, воины, люди, которые умеют такое, о чём у нас только в книгах пишут. Есть места, где можно вырасти во что-то большее, чем ещё один мужик с мотыгой. Если у тебя когда-нибудь появится такой шанс, лучше заранее решить, что ты с ним сделаешь.

Слово армия теперь легло иначе. Не как чужая книжная выдумка, а как дорога, до которой ещё далеко, но которая вообще существует.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил Крис.

Эвен пожал плечом.

— Мне всегда было интересно, как устроены вещи за пределами нашей стены.

— И армия тоже?

— Особенно армия. Такие штуки обычно рассказывают о мире больше, чем кажется.

Крис посмотрел на чернеющее небо над крышами.

— Я всё равно не уйду, пока Дарн не вернулся.

— И не надо сейчас, — сказал Эвен. — Я тебе не билет в дорогу принёс. Я просто не хочу, чтобы ты заранее решил, будто у тебя этой дороги нет.

Некоторое время они снова молчали. Потом Эвен подвинул книгу к Крису.

— Возьми. Почитаешь, если захочешь.

— А ты?

— Я умею приходить за своими вещами.

Крис поднялся со стенки, взял мотыгу и книгу.

— Пойдём, — сказал он.

До дома дошли уже в густеющих сумерках. Во дворе было тихо. Крис поставил мотыгу к стене, положил книгу на лавку у двери и задержал на ней руку. Потом посмотрел на свои ладони, ещё забитые сухой пылью по складкам, и зло выдохнул через нос.

— Что? — спросил Эвен.

Крис мотнул головой.

— Да ничего. Просто с утра только и слышу: батрак, ряд, оплата, завтра к межe. Будто во мне теперь только это и осталось.

Он помолчал, потом снял копьё со старого крюка под навесом.

— Хочу проверить, так ли это.

Эвен ничего не сказал. Только отошёл к забору, чтобы не мешать.

Крис вышел на утоптанный клочок земли у стены, где обычно и тренировался, встал в стойку, вдохнул и выбросил копьё вперёд.

Потом ещё раз.

И ещё.

Без злости, без спешки, без лишнего движения корпусом.

После четвёртого укола он сам понял, зачем встал. Не чтобы показать что-то Эвену. Просто нужно было снова почувствовать в теле хоть что-то своё, не отобранное ни советом, ни городом, ни чужой дощечкой у амбара.

Эвен смотрел молча. Потом сказал:

— Вот. Это у тебя пока никто не забрал.

Крис опустил копьё. Сердце билось быстро, но ровно.

— Пока ещё батрак, — сказал он.

Эвен кивнул.

— Пока.

На третьей неделе после решения совета аптекарь впервые сам окликнул Криса ещё с улицы:

— Не во двор. В лавку. И руки сначала вымой, а не как вы это любите — пыль водой пригладил и уже думаешь, что чистый.

Крис без слов свернул к бочке у входа.

Внутрь его до этого звали редко. Обычно работа кончалась на грядах, под навесом или у сушильных верёвок: принеси, перебери, перевесь, подай. Лавка была уже не про подёнщину, а про настоящее дело. Там пахло так, будто под одной крышей собрали весь западный край разом: сушёной горечью, мокрым корнем, жирной мазью, старым деревом и чем-то острым, от чего щипало в носу.

С улицы помещение казалось тесным и тёмным, но внутри вытягивалось далеко в глубину дома. Полки поднимались почти до потолка. На них стояли глиняные банки с притёртыми крышками, лежали свёртки коры и висели связанные за стебли пучки трав. На банках и связках болтались узкие дощечки с названиями и сроками сбора. Некоторые надписи успели побледнеть, зато старик всё равно тянулся к нужному месту, ни разу не задержав руку.

Посередине стояли два рабочих стола. Один был сухим и светлым от постоянной чистки, второй потемнел от масел и соков. На каменном полу под ним остались пятна, которые уже не брала ни вода, ни песок. Из высокого окна падала полоса света, и в ней медленно кружилась растительная пыль. Стоило вдохнуть глубже, как во рту появлялась горечь, а после прикосновения к столу кожа пахла сразу несколькими травами.

Крис прежде видел только готовые мази и перевязанные мешочки, которые Мира приносила домой. Теперь впервые оказался в месте, где обычный корень превращали в лекарство или, если ошибиться с одним срезом, в дорогой испорченный мусор.

На низком столе лежали три мешочка, две корзины с мхом и длинный свёрток сырой ткани, туго стянутый бечёвкой.

Аптекарь ткнул в него пальцем.

— Развязывай.

Крис потянул узел.

Внутри оказался толстый корень — почти в предплечье длиной, тёмный, тяжёлый, с бурой корой и зелёно-чёрными прожилками на срезе. Один бок уже подгнил, но не насквозь. Пахло от него сильно и жёстко, будто сырая земля смешалась с полынной горечью и чем-то железным.

— Гниль срежь, — сказал старик. — Всё живое в левую миску, мёртвое в правую. И не жадничай, если увидишь, что место пошло.

Крис поднял на него глаза.

— А если не увижу?

— Тогда я это увижу раньше тебя, и день у нас обоих станет хуже.

Он кивнул на корень.

— Работай. Эта штука стоит дороже, чем всё, что на тебе надето.

Крис взял нож.

Корень поддавался тяжело. Лезвие входило в него с таким скрипучим сопротивлением, будто Крис резал не растение, а сырое плотное дерево. Он подцепил ногтем подгнивший край и в ту же секунду почувствовал в ладони знакомый отклик, заметно сильнее обычной суши. Не как Ци-камень, конечно, но уже и не та жалкая травяная капля, к которой он привык за эти месяцы. Здесь Ци сидела глубже и плотнее, будто этот корень долго тянул одно и то же из земли и не растратил всё до конца, и Крис поневоле замер.

— Руки отсохли? — спросил аптекарь, не поднимая головы от ступки.

— Нет.

— Тогда режь.

Крис опустил взгляд и продолжил уже осторожнее. Подгнившая часть отзывалась пусто и вяло, а живое место — плотнее, холоднее и горше. Чем ближе нож подходил к сердцевине, тем яснее эта разница становилась в пальцах.

Внешняя гниль снималась мягкими бурыми полосами и липла к лезвию. Под ней начиналась плотная зелёно-серая мякоть. Иногда между ними оставалась тонкая тёмная прожилка. С виду почти целая, она уже пахла сладковато и не давала никакого отклика. Стоило оставить такой участок, и порча позже пошла бы дальше по срезу.

После каждого куска Крис вытирал нож, поворачивал корень и сначала касался нового места пальцами. Постепенно работа перестала быть простой разделкой. Он искал границу, которую глаза замечали позже рук. Там, где корень оставался живым, от кожи к запястью поднималась слабая прохлада. Рядом с гнилью ощущение обрывалось, словно внутри растения уже образовалась пустая полость.