Сегодня сидел сменщик: сухой мужчина с короткими серыми усами. Он склонился над бумагами и поднял глаза, только когда Крис подошёл вплотную.

— Ты из дома Дарна? — Оценщик оглянулся за спину Криса. — Сам пришёл?

— Сам. Осколок принёс.

Оценщик сложил руки на стойке, а Крис достал свёрток, развернул тряпицу и положил осколок перед ним.

При свете утра маленький серый кусок старой вещи выглядел куда хуже, чем в темноте руин, и Крису стало неловко, что из-за такой мелочи он вообще стоит здесь перед стойкой.

Оценщик взял осколок двумя пальцами, повернул к свету и провёл большим пальцем по гладкой стороне, там, где сохранилась обработка. Потом достал из ящика тёмный камень с жёлобком, уложил осколок в него и несколько мгновений следил за поверхностью.

— Остаточная Ци, — сказал он. — Маловато. Давно нашёл?

— Недавно.

— В каком секторе?

— В двенадцатом.

Оценщик задержал взгляд, видимо вспоминая сектор.

— Двенадцатый давно выскребли.

— Там щели у основания старой стены. В конце первого пояса.

Крис заранее проговорил эту ложь несколько раз, поэтому она прозвучала спокойно. Помогал и кусок правды: двенадцатый сектор действительно стоял у старой стены. Только осколок он нашёл не там.

Оценщик пожал плечом и ещё раз посмотрел на осколок.

— Бывает. Из двенадцатого по мелочи ещё носят. За этот дам шесть медных.

Крис рассчитывал примерно на это. Всё равно внутри что-то просело. Шесть медных. За страх той ночи — мало. За мусорный осколок — честно.

— Хорошо.

Оценщик отсчитал монеты. Шесть тусклых кружков легли на стойку. Крис взял их и убрал в карман.

— Если ещё из двенадцатого принесёшь, берём, — сказал оценщик. — Первый пояс свободный. Дальше разрешение нужно.

— Знаю.

— Тогда вопросов нет.

На этом всё закончилось. Крис вышел из Гильдии, сунул руку в карман и тронул монеты пальцами. Шесть медных за осколок, плюс те жалкие крохи, что он скопил дома. Гулять на это не выйдет, но на самое необходимое должно хватить.

Сначала он свернул к кожевенному ряду. Пояс выбрал не сразу: новые стоили слишком дорого, а дешёвые были мягкими, как тряпка. В итоге Крис взял жёсткий, потёртый ремень, снятый с чьего-то старого снаряжения, зато с надёжным боковым креплением под нож. Потом нашёл простую перевязь под копьё — кожа была жестковата, пахла чужим потом, но строчка держалась крепко.

Набор для ухода ему собрали у соседней лавки из остатков: крошечная банка масла, огрызок воска, старый шнур, тряпица, узкая костяная палочка для стыков и щелей у креплений и дешёвый точильный камень. Со стороны — обычная хозяйственная мелочь. Но пока Крис считал деньги на ладони, покупка ощущалась совсем иначе.

На всё ушло девять медных монет. Коробок опустел подчистую, он снова был нищим. Но пока Крис затягивал на талии чужой, пахнущий старым потом ремень, внутри у него что-то встало на место. Дарн сказал «твоё», и вот теперь это слово перестало быть просто словом.

— Эй.

Крис повернулся.

Барт стоял у прилавка с хлебом, засунув руки в карманы и чуть склонив голову набок. Он, видимо, уже минуту наблюдал за Крисом и теперь старался выглядеть случайным прохожим, только получалось плохо.

Взгляд у него скользнул к новому поясу, к свёртку под мышкой, потом к двери Гильдии и обратно.

— Только не говори, что ты случайно вышел из Гильдии с новым поясом и полной охапкой ремней. Что сдавал?

Крис посмотрел на площадь.

У хлебной лавки уже толпились люди. Через дорогу торговец корнями спорил с женщиной, которая доказывала, что половина его товара годится только козам. У входа в Гильдию стоял незнакомый искатель и чистил ногтем грязь с пряжки. Места для разговора было слишком мало. Слишком много ушей.

— Отойдём.

Барт не стал спрашивать куда. Вот что в нём иногда было удобно: болтал он много, но если чуял, что человек говорит серьёзно, умел идти молча.

Они свернули за угол, в переулок между кожевником и пустующей лавкой. Там пахло сырой шкурой, старой водой и пылью. Неприятно, зато людей не было.

Барт встал у стены, сунул руки в карманы.

— Ну давай. Я уже понял, что дело не в красивом камешке.

Крис не сразу ответил. Сказать правду было не страшно, труднее было решить, сколько именно. Стоило начать с руин — и пришлось бы объяснять про зверя, камень и ту ночь целиком. Он решил рассказать только часть.

— Нашёл осколок в развалинах, — сказал он. — Старый, с остатком Ци.

— Это я уже понял. Ты один ходил?

— Ночью.

Барт перестал приваливаться к стене.

— Зверь был?

— Низкий, серый. С тяжёлой головой. Он подошёл почти вплотную, но ветер тянул от меня, а Ци у меня слабая. Постоял и ушёл.

— Серяк, — сказал Барт и несколько мгновений молча смотрел на Криса. — Ты ночью прошёл дальше первого пояса, дождался серяка в трёх шагах, а потом спокойно пошёл продавать осколок за шесть медных?

— Не спокойно.

— Сразу легче.

Барт смотрел на площадь. Хлебная лавка гудела. Торговец с корнями всё ещё спорил с той же женщиной, уже громче.

— Ты дурак, — сказал наконец Барт, на этот раз без обычной улыбки. — Нет, правда, Крис. У тебя был нож для верёвок и второй слой. Подожди хоть немного, потренируйся, разберись, куда вообще лезешь. Нельзя идти туда так, будто тебе досталась запасная жизнь.

Крис отвёл взгляд.

— Если снова соберёшься, хотя бы не говори себе, что теперь всё умеешь.

— Я и не говорю.

— Вот и хорошо. Может, хоть себя послушаешь. Меня-то ты всё равно не станешь.

Крис хотел возразить, но не нашёл чем. Барт посмотрел на него ещё секунду и отвернулся к площади. На этот раз он не добавил ни шутки, ни новой страшной истории про руины, и от этого последние слова прозвучали тяжелее.

Крис стоял рядом и думал, что раньше от таких слов становилось обидно. Сейчас нет. Раздражало другое: Барт был прав, и от этого никуда не деться.

Следующие дни Крис почти ждал, что Барт всё-таки пристанет снова, но тот не пристал. Вёл себя почти как обычно: на поле говорил про хлебника, про Руга, про то, что старое копьё надо бы почистить и обмотать древко новой кожей, а то рука скользит. Только время от времени всё же замолкал и смотрел на Криса так, будто проверял, не собирается ли тот исчезнуть прямо сейчас между двумя рядами. Крис не исчезал.

Первые дни после Гильдии были странными. Вроде ничего не изменилось: поле оставалось полем, жара жарой, Мира всё так же находила работу в тот миг, когда Крис думал, что можно сесть. Но для Криса всё уже ощущалось иначе. Пустой Ци-камень он после Гильдии переложил в маленький деревянный коробок под одеждой, а у стены теперь стояло копьё Дарна — уже его, с новой перевязью и свёртком для ухода. Крис то и дело проверял их рукой, будто за день вещи могли исчезнуть.

На поясе теперь висел нож, не просто заткнутый за ремень, а в собственном креплении. Иногда по вечерам Крис проводил пальцами по жёсткой коже и поправлял перевязь на крюке. Не потому, что это было нужно. Просто ему хотелось помнить: он сам сходил в руины, нашёл осколок, продал его и вернулся.

После разговора с Бартом Крис уже не мог убедить себя, что можно снова идти без подготовки. Не потому, что тот что-то запретил: Барт мог злиться сколько угодно, но не в этом было дело. Просто его слова застряли в памяти — подожди, потренируйся, узнай нормально, куда лезешь, — и прозвучали неожиданно здраво. Это раздражало, но не делало их менее верными.

Так что ждать теперь получалось не впустую. По утрам было поле, и ничего героического там не находилось: сорная трава, сухая земля, спина, которая начинала ныть раньше, чем хотелось. Но теперь он старался замечать не только усталость: как вес уходит в пятки, как левая нога быстрее сдаёт на повороте, как после долгой работы дыхание становится мелким и вечером Ци идёт хуже.

Раньше всё это складывалось в одно простое «устал». Теперь из таких мелочей и состояла подготовка.