Через день, а иногда и чаще, Дарн выводил его во двор с копьём. Занятия длились недолго, но к концу ноги всё равно становились ватными, а наутро отзывалась каждая вчерашняя ошибка.

— Ниже, — сказал Дарн в первый вечер, и Крис послушно согнул колени, опуская стойку.

— Не так. Ниже не значит согнуться.

Дарн подошёл и носком сапога чуть развернул ему стопу — не больно, даже почти лениво. Вес сразу распределился на обе ноги, корпус перестал заваливаться вперёд, а наконечник больше не тянул Криса за собой.

— Если тебя толкнут, — сказал Дарн, — не упирайся. Прими вес и уведи его мимо.

Он показал один раз: шаг, поворот корпуса, короткое движение древка в сторону. Ничего красивого, не приём даже, а способ не оказаться на земле.

Крис повторил, но получилось плохо, и Дарн только посмотрел на него.

— Ещё.

На десятый раз у Криса заболели бёдра, ещё через несколько повторов он начал злиться, а потом стало не до злости. Стопа наконец ушла в сторону вовремя, корпус повернулся следом, и древко не провалилось вниз.

— Вот, — сказал Дарн.

Одно слово — и Крис запомнил его сильнее, чем если бы Дарн похвалил нормально.

Рейн выходил реже, зато после его уроков синяки держались дольше. Деревянный кинжал оказался хуже копья: слишком близко, слишком быстро, слишком мало времени понять, что вообще происходит. Рейн не бил сильно, но попадал неприятно: по предплечью, по плечу, иногда по бедру, если Крис забывал про ноги.

Иногда Крис видел его и без урока, уже под вечер, когда работа по дому стихала, а жара понемногу отпускала землю. Рейн выходил за сарай с копьём, вставал на утоптанной полосе у забора и тренировался один, без зрителей, будто просто доделывал дело, которое нельзя бросить на полпути. Никакой красоты в этом не было: короткий шаг, поворот, укол, возвращение, затем всё сначала. От этой сухой точности Крису становилось не по себе. Копьё у Рейна не гуляло в руках и не спорило с телом, а двигалось вместе с ним.

На очередном занятии Рейн несколько раз поймал взгляд Криса на деревянном клинке и опустил руку.

— Смотри не на оружие.

— А куда?

— На человека целиком. Плечи, грудь, ноги. Кисть уже заканчивает движение, а тебе нужно увидеть, где оно началось.

— Очень понятно.

Рейн чуть усмехнулся и тут же ударил деревянным кинжалом по его запястью.

Крис выругался сквозь зубы.

— На руку смотрел, — сказал Рейн.

После этого Крис начал замечать плечи, вес на стопах, дыхание перед движением. Чаще это не помогало, но иногда он всё-таки успевал увидеть начало удара до того, как деревянный клинок касался руки. Это злило и радовало одновременно: значит, заметить можно, просто пока он замечал слишком поздно.

Барт пару раз приносил старое копьё на поле и всякий раз делал вид, что это случайно.

То самое — с потемневшим древком, продольной трещиной в двух кольцах, наконечником в пятнах ржавчины у основания. Крис знал его ещё с того жаркого дня, когда Барт впервые сдёрнул с него тряпку. Дрянь, конечно. Но в руках всё равно было копьё, а не палка или жердь. Старое, неудобное, зато настоящее оружие.

Барт махал им слишком широко, много говорил и постоянно изображал врагов.

— Вот тут пустотник. Тут бандит. А тут, смотри, злой сборщик налогов, он опаснее всех, потому что сначала вымотает тебе душу, а потом ещё деньги заберёт.

— У нас вообще нет сборщика налогов. Ты его только что выдумал.

— Вот поэтому ты к нему и не готов. Самые страшные враги всегда появляются без подготовки.

Крис фыркал, но повторял. С Бартом было легче ошибаться. Дарн молчал так, что ошибка становилась тяжелее. Рейн бил по ней кинжалом. Барт смеялся, сам путался, ругался на копьё, но иногда вдруг говорил что-нибудь полезное.

— Ты когда колешь, будто извиняешься.

— Это как вообще можно сделать копьём?

— Ну вот так. Будто сначала просишь стену подвинуться, а уже потом решаешь ткнуть. Не проси. Она всё равно не вежливая.

Крис ткнул ещё раз, уже без прежней осторожности.

— Сильно не значит правильно, — добавил Барт.

— Ты только что велел не вежничать, а теперь уже ругаешь за силу.

— Я сказал не извиняться заранее. А ломиться как бык в забор — это, если честно, совсем другая наука.

Крис хотел ответить, но промолчал, потому что Барт, как ни странно, был прав. Когда он пытался ударить сильнее, плечо зажималось, древко дёргалось, наконечник плавал. Когда думал не о силе, а о линии, движение становилось короче и злее.

Третий слой перестал быть чудом и стал работой. Ци каждый вечер проходила прежний стык и поднималась по горловой жиле, но новый путь оставался непривычным: поток то истончался под горлом, то начинал соскальзывать прежде, чем доходил до следующего закрытого перехода у темени. Однажды Крис попытался протолкнуть его быстрее, получил резкую боль под макушкой и весь следующий день ходил раздражённый.

Дарн заметил это вечером, когда Крис опять взял копьё слишком резко.

— Не гони, — сказал он.

— Я не гоню.

Дарн посмотрел на него так, будто спорить тут не о чем, и коротко ответил:

— Гонишь.

Больше он ничего не сказал, но этого хватило.

Через неделю после Гильдии Крис уже мог держать стойку с копьём дольше, не превращаясь в деревянный столб. Через две — шаги начали меньше путаться. Ошибался он всё ещё часто, но иногда движение выходило цельным: стопа, корпус, древко, наконечник — не отдельно, а вместе.

Такие разы Крис запоминал сильнее удачных медитаций. Оказывалось, можно не только терпеть чужие поправки и ждать, пока что-нибудь сдвинется внутри, но и самому повторить движение правильно.

Стычка у дубильни случилась в конце второй недели после Гильдии и началась так, как обычно начинаются такие вещи: будто случайно. Крис возвращался с дальнего конца деревни, куда Мира отправила его отнести связку сухих трав. Шёл задними улочками, где меньше народу и больше тени. Переулок у старой дубильни был узкий, кривой, с неровными плитами. Он проходил там тысячу раз.

Их было трое — примерно одного с Крисом возраста или немного старше, все из Кратт. Одного Крис узнал сразу: широколицый, со щербинкой на месте верхнего зуба. Он был с Харном на площади, стоял тогда сбоку и хмыкал.

Теперь Харна рядом не было, зато были двое своих. Они стояли не поперёк дороги, просто так вышло, что дорога сразу стала узкой.

— Гляди, мальчик Дарна идёт, — сказал широколицый.

Слова уже были знакомые, и легче от этого не стало. Крис шёл, не ускоряясь и не замедляясь.

— Говорят, ты теперь в Гильдию ходишь, — продолжал тот. — Сам, один. Что принёс-то?

— Дай пройти.

— Куда торопишься?

Широколицый сместился ровно настолько, чтобы плечо встретилось с плечом Криса. Не удар, просто столкновение, которое всегда можно назвать случайным. Крис качнулся, а второй тут же толкнул его в спину — тоже несильно, но достаточно, чтобы тело дёрнулось, и они засмеялись.

— Слабенький, — сказал третий почти ласково. — В тринадцать — второй. Это ж надо.

Теперь Крис мог ответить правду: третий. Но промолчал, потому что слово стояло за зубами, горячее и глупое. Скажи — и они замолчат хотя бы на миг. Или не поверят. Или засмеются ещё громче. Или побегут рассказывать. Любой вариант был хуже молчания.

Широколицый снова толкнул плечом, чуть сильнее — и тут Крис даже не успел подумать. Мышцы, в которые Дарн вечерами вбивал правильную стойку, сработали сами. Колени рефлекторно чуть подогнулись, принимая чужой вес, а правая стопа скользнула в сторону. Он крутнулся на пятке, пропуская толчок мимо себя.

Широколицый, не встретив сопротивления, нелепо взмахнул руками и едва не клюнул лицом старую стену дубильни. Смех сзади оборвался. Он медленно выпрямился, и лицо у него пошло красными пятнами.

— Что, сильный стал?

Под рёбрами у Криса вспыхнула горячая, колючая ярость. Ему до одури захотелось ударить — коротко, как учил Рейн. Но он стиснул челюсти так, что скрипнули зубы.