Он ненадолго замолчал, потом добавил уже тише:

— И слухи тут тоже мешают. Если дашь им залезть в голову, потом каждый шорох начнёшь под них подгонять. Услышишь зверя — решишь, что это уже не зверь. Увидишь тень — додумаешь за неё остальное. В руинах этого хватает, чтобы ошибиться.

Рейн провёл пальцем по металлу крюка и после короткой паузы сказал:

— Но и делать вид, что ничего не меняется, тоже нельзя. Это уже другая дурь. И она обычно кончается хуже первой.

Крис медленно кивнул. Вот это он понимал слишком хорошо. Не по чужим рассказам, а по грязи под ногтями, по пересохшему горлу и по той злой, стыдной потребности потом хоть кому-нибудь доказать, что он не мусор.

Рейн ещё раз посмотрел на него, уже внимательнее.

— У тебя ведь уже было что-то похожее?

Крис поднял глаза.

— Почему ты так решил?

— По тебе видно, — сказал Рейн. — Ты сейчас слушаешь не как человек, которому просто пересказывают чужую дурную вылазку.

У Криса внутри всё сразу подобралось: двор, два серяка, тёмный угол, камень за пазухой.

— Бывало, — сказал он после паузы. — У кого не бывает.

Рейн помолчал ещё секунду, потом кивнул.

— Бывает, — повторил он уже спокойнее. — Главное потом не дать этому засесть в тебе глубже, чем надо.

Они продолжили разбирать снаряжение: Крис протёр крючья тканью, свернул верёвку уже правильно, проверил кожаные петли на сумке, а Рейн иногда поправлял его, но заметно реже обычного — усталость всё-таки брала своё.

Когда почти закончили, Рейн, всё так же не поднимая головы, спросил:

— Слышал, отец тебе норму поднял. Ну и как оно?

Крис замер на миг, потом повёл плечом.

— К вечеру руки уже отваливались, но свою норму я дотянул.

Рейн кивнул, будто только это и хотел услышать.

— Ну и хорошо. Отец не стал бы прибавлять тебе земли, если бы думал, что ты свалишься на середине.

Крис хмыкнул.

— Значит, мне теперь ходить довольному?

— Походи, — сказал Рейн. — Только недолго. Утром всё равно снова выйдешь на ту же полосу.

В этом был весь Рейн: сначала спокойно признать, что ты справился, а потом сразу вернуть на землю, чтобы не занесло.

Но теперь Крис уже слышал в этом не только привычный укол. Рейн сам вернулся с синяком под ребром, сам натерпелся там страха, сам удержал другого, а утром, скорее всего, всё равно встанет и пойдёт снова, если понадобится.

И Крис понял ещё кое-что. До сих пор четвёртый слой грел его сам по себе: можно было молчать, работать и просто помнить, что он у него есть. Но если в руинах и правда что-то сдвигалось — звери бросали лежки, проходы пустели, старые места становились чужими, — этой маленькой внутренней опоры скоро перестанет хватать.

Раньше такая мысль ударила бы его страхом. Теперь от неё только свело внутри и взяло злостью: надо работать дальше, дольше держать стойку, чище тянуть нить, не бросать поле на полпути и не спускать телу слабину там, где его ещё можно дожать. Он не хотел снова оказаться тем, кого вытаскивают случайность или чужая сила.

Все боятся, просто не все это показывают и уж точно не все про это говорят. Крис покосился на Дарна, но ничего не спросил: по его лицу и так было видно, что тот услышал достаточно и теперь сам будет об этом думать.

Когда снаряжение было убрано, Рейн поднялся не сразу — сначала опёрся рукой о скамью, потом выпрямился. Бок, видно, дёрнуло, но он сделал вид, что ничего не было.

— Иди спать, — сказал он.

— А ты долго ещё?

— Нет. Сейчас тоже пойду.

Крис взял пустую банку из-под мази, чтобы отнести в дом, и уже у двери обернулся.

Рейн стоял у сарая и смотрел в темноту за двором. Не на руины — их отсюда не было видно, — но именно в ту сторону.

Крис вдруг понял, что старшие не живут в каком-то другом мире, где нет страха и боли. Они просто умеют не давать этому взять над собой верх и раньше других чуют, когда в знакомом месте начинает шевелиться что-то чужое. Этому тоже надо было учиться.

В доме свет ещё не погас. Сквозь приоткрытую дверь Крис на миг увидел Дарна у стола: тот сидел так же, как сидел вечером, только ремень уже давно лежал в стороне, а руки были пусты. Значит, слышал, пусть и не весь разговор, а только обрывки, но и этого, похоже, хватило.

Крис ничего не сказал и вошёл внутрь.

Ночью он лёг не сразу. Сначала вышел в дальний угол двора, где обычно хватало места для копья, и ещё раз прогнал стойку без полного вложения, только чтобы тело вспомнило опору в ногах и ровность плеч. Потом взял короткий кинжал и повторил то, что Рейн вбивал в него раньше: не дёргаться раньше времени, не рваться за ложным движением, не отдавать телу первый попавшийся ответ. И только после этого сел у стены и ещё раз провёл Ци по знакомому пути — грудная, горловая, теменная, до верхнего стыка и обратно.

Сегодня он делал всё это не из красивого усердия. Если в руинах и правда шевелилось что-то большое и злое и ему не хотелось ждать, пока оно само объяснит ему свои правила.

Сначала всё ещё можно было делать вид, что руины просто снова показали дурной норов. Крис работал на поле, вечером гонял копьё в дальнем углу двора и упрямо водил Ци по знакомому пути до верхнего стыка над теменной жилой. Рейн держал дом и работу ровно, Мира говорила меньше обычного, Барт на поле всё так же болтал, а Кеш и Сая продолжали шуметь за двоих. На первый взгляд жизнь не сдвинулась.

Но к концу первой недели ту четвёрку наёмников уже перестали называть людьми, которые вот-вот покажутся у ворот. На рынке про них говорили как о пропавших. Сначала вполголоса, потом уже без понижения голоса, будто одно и то же слово, повторённое много раз, делало случившееся понятнее.

Потом начали исчезать одиночки. Сначала парень из западных окраин не вернулся из ближнего пояса. Через два дня не пришёл старый сборщик, который раньше хвастался, что знает руины лучше собственной улицы. Люди ещё говорили про жадность, про дурную голову, про то, что нечего лезть дальше привычного, но само это «в такое время» звучало всё чаще.

На второй неделе и те, кто возвращались, стали приходить другими. У одного был рваный бок, будто зверь ударил вскользь и не дожал. Другому разодрало икру на плитах, когда он сорвался с места, где, по его словам, раньше всегда было тихо. Кто-то приносил только грязь и царапины, но смотрел уже как человек, который весь путь назад слушал, не идёт ли за ним что-то ещё.

Руины в разговорах людей начали вести себя не так, как должны. Говорили о пустых лежках, о зверях, сорвавшихся со своих мест, о проходах, где вдруг становилось слишком тихо. Одни твердили про нового альфу из глубины, уровня пика второго этапа или даже начала третьего. Другие вспоминали старые страшилки про древних тварей, забытых конструктов и големов, которые могли шевельнуться в глубине, если там что-то пошло не так.

Крис всё это цеплял краем, между делом. Утром поле, потом вода, работа по двору, вечером тренировка и медитация. Но сами дни от этого не становились легче.

Тренироваться он стал злее, почти молча. Не потому, что кто-то стоял рядом и гнал, а потому что внутри всё время сидело одно и то же чувство: если дальше в руинах и правда что-то сдвинулось, то того, что у него есть сейчас, может не хватить в самый дурной миг. Он выходил в дальний угол двора, где хватало места для копья, и начинал с простого. Стойка. Шаг. Выпад. Возврат. Снова шаг. Снова выпад. Поначалу тело шло по накатанному, как шло бы и без него, но Крис теперь не отпускал движение на половине. Если плечо уходило выше, чем надо, он повторял ещё раз. Если нога ставилась слишком шумно или вес проваливался не туда, останавливался и начинал заново. Иногда уже после поля руки гудели так, что древко казалось тяжелее обычного, а пот с висков капал на пыль у ног, но он всё равно делал ещё несколько проходов, пока не чувствовал, что тело перестало лениться хотя бы в самом очевидном.