У гильдейского двора собралось полдеревни. Под навесом стояли батраки, охотники, обозные, люди с рынка, две женщины с вёдрами, которых выдернули прямо с дороги, и трое старших из совета. Барт привычно протиснулся вперёд без всякого стыда, Крис за ним. У самой стены уже держался Вир, рядом с ним — отец, серый от недосыпа и злости.

Но прежде других бросались в глаза чужие.

У крыльца стояли пятеро в дорожных панцирях цвета старой глины. Не местная стража. Не гильдейские. У двоих за спинами висели длинные копья, у одного — короткий лук и колчан на бедре. Впереди держался сухой седоватый мужчина лет сорока, без лишнего железа, но с тем спокойствием, от которого и без крика становилось тихо.

На доске уже висел новый лист, но оттуда, где стояла толпа, всё равно ничего нельзя было разобрать. Гильдейский писарь держал наготове свиток, однако седой опередил его, шагнул вперёд и негромко бросил:

— Тихо.

Шум оборвался почти сразу.

— Я десятник передового разъезда Города Карма, — сказал он. — По указу, оглашённому Гласом Императора, Седьмой армейский корпус поднят на запад. Через месяц его головные части будут здесь. Корпус встанет лагерем в дне пути от Карш-Заката и останется в этом крае до тех пор, пока Разлом не будет найден и закрыт.

Гул поднялся сразу, тяжёлый, вязкий. Кто-то ругнулся вполголоса. Кто-то охнул. Десятник даже голоса не повысил, просто подождал, и шум понемногу осел сам.

— До подхода корпуса западный край держат Карм и местная Гильдия, — продолжил он. — До особой отмены для Карш-Заката и окрестных поселений вводятся следующие правила. Всё, что дальше ближних руин и южной осыпи, закрыто. Одиночных выходов не будет. Охотничьим семьям отходить южнее. Детей на дальний край не брать. О любых следах Пустых, тёмных пятнах, пропаже скота и любом странном поведении зверя сообщать в Гильдию в тот же день.

Слово Пустые он произнёс ровно, без нажима, и от этого по толпе будто прошёл холодок.

Десятник отступил на полшага, и только тогда вперёд вышел писарь. Заговорил он уже по свитку, своим сухим, ровным голосом, больше годным для пошлин и переписей, чем для таких новостей:

— Семьям с западных окраин, пожелавшим временно перейти ближе к городу, место будет отведено у северной стены. Размещение начнётся с завтрашнего дня, через совет и Гильдию. Переводить людей, скот и добро самовольно, без отметки, запрещается.

Он перелистнул свиток и заговорил ещё суше:

— За сокрытие сведений о Пустых, пропаже людей, скота и опасных следах будет взыскание. За самовольный выход в закрытый сектор — взыскание. За воровство на оставленных западных фермах, в пустых дворах и брошенных складах — взыскание вдвойне.

Кто-то сзади хмыкнул:

— То есть уже брошенных?

Писарь даже не посмотрел туда.

— С завтрашнего дня Гильдия и совет начинают предварительную перепись местных людей для нужд корпуса. По прибытии головных частей будет открыт набор по отдельным спискам.

Вот после этого заговорили уже громче.

— Какой ещё набор?

— Да не ори, сейчас скажет.

Писарь дождался, пока шум снова спадёт, и только потом опустил глаза в свиток.

— В обозные и вспомогательные списки могут быть внесены все годные к труду мужчины и юноши от пятнадцати лет. Не пойдут туда только калеки, должники под взысканием и те, кто останется в доме единственными руками, за которых отдельно поручится совет.

Крис почувствовал, как Барт рядом чуть напрягся.

Писарь продолжал:

— В рекрутские списки для строевой службы и полевой разведки будут внесены те, кому к дню смотра исполнится полных пятнадцать лет, кто держит не ниже шестого слоя, здоров телом и не имеет за собой запрета совета либо Гильдии. Знание западной стороны, ближних руин, источников, осыпей и старых проходов будет отмечено отдельно, но требования по слою не заменит.

Он перевёл дыхание и добавил уже медленнее:

— В отдельные местные списки проводников и вспомогательных разведочных рук могут быть внесены и те, кто держит пятый слой, если подтвердят знание местности не языком, а делом, и если их вообще возьмут под начало корпусных старших.

Вот тут толпа зашевелилась уже по-настоящему.

— Шестой?

— Для солдата, дубина. Слушай ушами.

— А если пятый?

Писарь отозвался сразу, будто это спрашивали уже не первый раз:

— Пятый слой допускается только в местные проводники: под старшую руку, без строевого оклада и лишь в том случае, если кандидат вообще будет принят. Четвёртый и ниже — обоз, носильщики, землекопы, подвоз, лагерь и прочие нужды по решению корпуса.

Теперь всё наконец встало на место.

Не слух. Не чужая страшилка. Не шёпот у колодца.

Армия шла сюда. Через месяц. И уже сейчас, задолго до её прихода, людей начали мерить по тому, на что они годны.

— Если до корпуса дошло, значит, там правда дрянь, — сказал кто-то совсем близко.

— Да какая дрянь. Там уже беда, если сюда авангард дотянули.

— А нам-то что? Нас в обоз и погонят.

— Я бы и в обоз пошёл, лишь бы вытащиться отсюда, — буркнул какой-то парень чуть правее.

— Дурак ты, — отрезал старик у него за спиной. — Там людей не по мечтам считают.

Ещё двое примерно их возраста уже переговаривались вполголоса, не скрываясь:

— Если за месяц дожму, пойду.

— А я бы и сейчас имя записал.

Старшие рядом только качали головами. Не зло, а тяжело, как смотрят на молодых, которые уже размечтались о том, чего сами ещё не понимают.

Барт толкнул Криса локтем.

— Слышал?

Крис кивнул, но не сразу ответил.

Он слышал слишком хорошо.

Шестой слой — и тогда на тебя хотя бы посмотрят как на бойца, а не как на лишнюю спину под чужой мешок.

Пятый — это уже не сразу обоз. Это шанс влезть хотя бы в местные проводники, если повезёт. Но не больше.

На выходе со двора Барт ещё раз оглянулся на чужих у крыльца и тихо выругался себе под нос.

— Через месяц, значит.

Крис ничего не ответил.

Вир прошёл мимо них к отцу, и по тому, как тот сразу повернулся к сыну, было ясно: у охотничьих семей сейчас начнутся свои, тяжёлые разговоры.

К вечеру в лавке у аптекаря всё лежало на виду.

На столе лежали сушь, мох, корни, горькие клубни, две тугие связки стеблей в серой ткани и даже те банки, которые старик обычно без нужды не трогал. Он перекладывал их с места на место, пересчитывал, отбраковывал и шевелил губами себе под нос, будто заранее решал, что ещё останется людям, а что потом заберут под армейский счёт.

— Чего стоишь? — буркнул он Крису. — Руки у тебя ещё на месте. Садись.

— Что делать?

— Всё, что не испортишь.

Крис сел и взялся за перебор.

Некоторое время они работали молча. Потом аптекарь сам заговорил, не поднимая головы:

— Через месяц, значит.

— Похоже на то, — сказал Крис.

Старик фыркнул.

— Похоже, говорит. Если десятника уже прислали, считай, пришли наполовину.

Он переложил в сторону пучок суши и зло щёлкнул ногтем по банке.

— Теперь хороший товар у меня долго лежать не будет.

— Из-за армии?

— А ты думал, корпус воздух жуёт? — старик даже не посмотрел на него. — Им нужен мох. Нужны корни. Нужен жир. Нужны жилы на связку. Настои, мази, сушь в дорогу. Запад встал — мне и так несут меньше. А как сюда доберутся интенданты, лучшее пойдёт уже не в лавку, а к ним.

Крис молча перебирал клубни.

— Для строевой нужен шестой слой, — сказал он наконец.

Аптекарь на это только хмыкнул.

— И правильно.

— Правильно?

— А ты думал, они будут тянуть в линию всякого, кто едва держит собственный поток? Четвёртый слой для корпуса — это спина под мешок и руки под лопату. Пятый — ещё не солдат, а только местная подмога, если есть чем зацепить. Шестой — вот тогда уже разговор.

Сказал он это буднично, без издёвки. От таких слов внутри только тяжелело.

Через какое-то время старик выложил на стол отдельный свёрток.

— Этот отложи. С ним потом сядешь отдельно.