Но я хочу чувствовать его кожу на своей, он должен это понимать. Я никогда не избегала его прикосновений, будь то скрытая нежность или откровенная грубость. Мне нужен он весь, точно так же, как мне нужно, чтобы он хотел меня всю.

Большой палец Колина медленно очерчивает мои приоткрытые губы; его рука едва весомо лежит на моем лице, бережно касаясь чувствительной кожи под ладонью. Каждое движение его пальца по моему рту разжигает этот заряд с новой силой, и мои бедра сжимаются от мысли, что мы, черт возьми, наконец-то куда-то продвигаемся. Пусть даже для этого мне пришлось получить дозу наркотика и удар кулаком в лицо.

Я открываю глаза и вижу, как он изучает мои губы, словно я научный эксперимент, который вот-вот взорвется; его взгляд пристально прикован к следу, который прокладывает его палец, будто он запоминает этот маршрут на случай, если придется пройти по нему снова.

— Ты когда-нибудь думаешь о том, чтобы поцеловать меня? — вырывается у меня полушепотом.

— Да, — отвечает он без раздумий. Он не вздрагивает и не выглядит застигнутым врасплох, вроде только об этом и думал. Ждал, когда я задам этот вопрос. Но в следующий миг он убирает руку, откашливается, и его тепло ускользает из-под моей кожи, оставляя на своем месте тоскливый холод.

— Здесь моя коллега, — говорит он. — Им нужно, чтобы ты дала показания о том, что случилось. На вечеринке, а потом... — он умолкает, его челюсть напрягается. — Если ты неважно себя чувствуешь...

— Все нормально. Я давала кучу показаний.

С его губ срывается короткий смешок. Он прекрасно знаком с моими показаниями. Именно он допрашивал меня, когда судмедэксперт завершил автопсию Мужа Номер Три и пометил его смерть как подозрительную.

— Что подозрительного в случайной передозировке? — спросила я его тогда, включив режим защиты, чтобы оградить мать.

Его палец постукивал по металлическому столу — мерный, повторяющийся звук, который говорил больше, чем он сам в тот момент. Мой взгляд был прикован к этому тихому стуку пальца по столу. Это был угрожающий звук. Звук с подтекстом, в котором крылось обещание правосудия. Но его глаза, пусть и стальные, не могли полностью скрыть вспышку интриги, пока он пытался раскусить меня по другую сторону разделявшей нас холодной поверхности.

Со временем он стал говорить куда больше. И делать куда больше.

Каждое его слово и действие были очередной ложью самому себе — ложью о том, что он одержим мной лишь потому, что идет по следу.

Колин понял, что я в чем-то виновна, едва я села в то кресло в допросной. Возможно, он считал мою мать главарем, но меня он видел ее верной напарницей. И какая-то часть его не придавала этому значения. Я видела это в его глазах.

И я уже видела этот взгляд прежде в чьих-то других глазах.

Он хотел защитить нас. Защитить меня. Потому что знал, что погибшие мужчины были чудовищами и получили то, что заслужили в свой судный день. Но он не мог в этом признаться, ведь он должен был быть человеком закона.

В дверь спальни тихонько стучат костяшками пальцев, заставляя Колина резко подняться с кровати. Он пересекает комнату и упирается ладонью в закрытую дверь, чтобы человек по ту сторону не смог ее открыть.

— Господи, Люси. Мы спустимся через секунду.

Он оберегает меня. Мое пространство. Кто вообще такая, блять, Люси?

Колин медлит у двери, пока шаги на той стороне не удаляются, снова затихая на лестнице.

Я приподнимаю свои отяжелевшие конечности с постели, наклоняюсь над краем и пытаюсь прийти в себя, делая глубокие вдохи, пока голова не перестает кружиться.

— Сделай мне одолжение, — шепчу я в темноту. Он не отвечает, но уже двигается в моем направлении и останавливается прямо передо мной. Вскинув на него глаза, я снова тянусь к его руке, боясь, что если не привяжу его к себе прямо сейчас, он сбежит. — Просто сделай это. Отбрось притворство хоть на секунду и просто поцелуй меня.

Без колебаний он подносит ладонь к моему лицу. Это прикосновение кажется настолько, черт возьми, нежным и одновременно сдержанным, что я готова взорваться. Его большой палец, этот его чертов палец, который мне хочется взять в рот и прикусить, ведет по контуру моих губ. И Боже, я просто хочу, чтобы он...

— Может, ты меня ненавидишь. Это нормально, Колин. Но ты только что сказал, что думал об этом. Ты знаешь, что я об этом думала. Не заставляй меня просить тебя дваж...

Он наклоняется вперед, и его губы накрывают мои прежде, чем я успеваю сделать очередной вдох, — и вот они здесь. Сладкие, как конфета, и невесомые, как пух одуванчика, его губы изучают, каково это — быть моими. А затем поцелуй становится требовательным, до боли, когда он запускает руку в мои волосы, сжимая затылок. Он заявляет свои права, когда его язык проникает за контур моих губ, и я открываю ему полный доступ, обхватывая его губы своими и обвивая руками его шею, пока он удерживает наши тела на весу над кроватью, держа ладони по обе стороны моего лица.

Это именно то, чего я ждала, и в то же время совсем не то, чего ожидала. Это глоток ледяной воды в самый жаркий летний день. Это самый яркий костер, пылающий на фоне ясного неба в самый холодный день в году. Это чувство вспыхивает на кончиках моих пальцев. В моей груди. Оно сжигает каждый волосок на моей голове, когда его тело прижимается к моему, и я чувствую каждую точку нашего соприкосновения.

А затем он отстраняется, тихо застонав мне в губы, и прижимается своим лбом к моему.

— Блять, Хлоя. Это была... — Он с трудом выдыхает носом, и этот звук кажется отчаянным и взвинченным. — Ужасная идея.

— Вовсе нет, — спорю я.

Он слегка отстраняется, его взгляд мечется между моими глазами.

— При том, что внизу Люси? Черт, я не хочу останавливаться, Хлоя. — Его ладони скользят по обеим сторонам моего лица, мягко убирая волосы назад; это движение такое нежное, что я готова расплакаться.

Я закрываю глаза. Мне хочется остаться здесь навсегда. За этой пеленой тумана, где все так предельно ясно. Где он честен, открыт и принадлежит мне. Но время было выбрано намеренно. Ему нужно было чувствовать, что у него есть путь к отступлению, иначе он не позволил бы себе этого. Но мне нужно было подтолкнуть нас к этому. Ближе к точке невозврата.

Запечатлев последний нежный поцелуй на его идеальных губах, я отстраняюсь.

— Я сейчас спущусь, — говорю я ему, и он кивает, проводит рукой по губам и нехотя направляется к двери, после чего исчезает за ней.

Холодный воздух, покалывающий кожу, становится болезненным напоминанием о его отсутствии, и мраморный пол в ванной ничуть не помогает. Первым делом я обуваю тапочки у раковины, а затем поворачиваюсь к своему отражению в зеркале.

Я прижимаю подушечки пальцев к болезненному красному пятну, расцветающему на скуле. Надавливаю сильнее, сдерживая рвущийся из горла стон, и наблюдаю, как кожа под пальцами бледнеет от давления.

Сукин сын.

Я в шаге от того, чтобы завоевать доверие Колина, а этот неудачник со своими дружками собирается все испортить.

Мои пальцы перемещаются ко рту, едва касаясь губ, очерчивая места, где только что были губы Колина, и путь, который проделал вспыхнувший между нами огонь.

Расчесав запутавшиеся волосы, я собираю их в пучок на макушке и накидываю короткий шелковый халат. У меня осталось смутное воспоминание о том, как Колин помогал мне переодеться, когда привез домой — опять. В первый раз он оставил меня спать в праздничном платье, но на этот раз помог переодеться в фланелевые шорты и майку.

Тепло снова приливает к бедрам, когда воспоминание о его прикосновениях затапливает мозг. Я веду кончиками пальцев по коже там, где проходили его руки, и мой взгляд задерживается на груди — там же, где задерживался его взгляд, когда он помогал мне натянуть майку через голову. Это определенно не было сугубо платоническим жестом, но он изо всех сил старался скрыть свое желание присвоить меня. И все же я видела это, даже сквозь туман в голове.