— А я за это ещё мази дам, — сказала я. — Или настойку от кашля. Или травы для чая. Что надо.

— Договорились! — Марта кивнула, подхватила ведро и заспешила по улице.

Я пошла дальше.

У следующего дома меня окликнула старуха в тёмном платке. Она сидела на лавочке у ворот и грела кости на солнышке, а в руках у неё был деревянный челнок — она ловко перебирала нити, вязала сеть. Глаза у неё были выцветшие, но цепкие.

— Алевтина! — проскрипела она. — Подойди-ка.

Я подошла. Старуха оглядела меня с головы до ног и покачала головой.

— Худая какая. Бледная. Совсем девку заездили. Ты как после болезни-то? Игнат говорил — без памяти лежала.

— Уже лучше, — сказала я. — Только память пока не вернулась. Прости, не помню, как тебя зовут.

— Агата я, — сказала старуха. — Агата-вязальщица. Мы с Лукерьей твоей подругами были, она мне суставы лечила — от работы руки сводило, сети вязать не могла. А теперь вот опять болят. Может, есть чего?

Я порылась в корзине и нашла горшочек с мазью от болей в суставах. Протянула Агате.

— Вот. Мазь. Разогревающая. Натри руки на ночь и шерстью обмотай.

Агата взяла горшочек, понюхала и улыбнулась.

— Лукерьина работа. Сразу узнала. Спасибо тебе, Алевтина. Ты это... если сети понадобятся — приходи. Свяжу. Для Лукерьиной внучки — бесплатно.

— Спасибо, Агата, — сказала я. — Зайду.

Я пошла дальше.

У третьего дома меня ждал мужчина. Высокий, жилистый, с обветренным лицом и руками в смоле. Рыбак, сразу видно. Он стоял у ворот и смотрел на меня исподлобья.

— Здравствуй, Алевтина, — сказал он. Голос был глуховатый, но не злой.

— Здравствуй, — ответила я. — Прости, не помню твоего имени.

— Егор, — сказал он. — Егор-рыбак. Лукерья твоя мне руку лечила — в прошлом году крючком пропорол, чуть не загноилась. Она мазь какую-то сделала — за три дня зажило. Я с тех пор ей рыбу носил. И тебе носил, помнишь?

Я не помнила. Но кивнула.

— Спасибо тебе, Егор. И за рыбу спасибо. Мне сейчас очень нужна помощь. Я после болезни память потеряла. Многое забыла. Но бабкины мази остались. И книга её осталась. Я по ней учусь.

Егор посмотрел на меня, потом на корзину.

— Мазь от ран есть? — спросил он. — У меня сынишка порезался — наступил на стекло. Нога распухла. Лекарь далеко, а без помощи — сами знаете...

Я порылась в корзине и нашла горшочек с заживляющей мазью. Протянула Егору.

— Вот. Пусть намажет и забинтует. Два раза в день. Если не поможет — я ещё посмотрю в книге, может, другое средство найдётся.

Егор взял горшочек и вдруг улыбнулся. Улыбка у него была неожиданно добрая.

— Спасибо, — сказал он. — Ты, Алевтина, не пропадёшь. Лукерья тебя хорошо выучила. А насчёт памяти — не переживай. Вспомнишь. Мы тебе поможем. Я завтра рыбы принесу. Свежей.

— А я тебе ещё мазей дам, — сказала я. — Или настойку.

— Договорились.

Я пошла дальше. За утро я обошла полдеревни. Познакомилась с Мартой-рыбачкой, с Агатой-вязальщицей, с Егором-рыбаком и его женой. С мельником — угрюмым дядькой по имени Олаф, у которого болела поясница. С молодой вдовой Лидией, у которой дочка кашляла по ночам. С кузнецом Матвеем — здоровенным мужиком с ожогом на предплечье.

Каждому я давала мазь или настойку. Каждому обещала, что почитаю бабкину книгу и научусь. И каждому говорила одно и то же: «Прости, не помню. Болела. Жар был. Память пока не вернулась».

Люди слушали и кивали. Кто-то жалел, кто-то качал головой, кто-то обещал молиться. Но никто не усомнился. Никто не спросил: «А правда ли ты Алевтина?» Потому что лицо было моё — вернее, её. И руки были её. И травы были бабкины. И мази пахли так же, как при Лукерье.

К полудню корзина опустела. Я прикинула результат. Итак: Марта обещала кур, яйца и молоко. Егор — рыбу. Агата — сети, если понадобятся. Мельник — муку. Вдова Лидия — тоже яиц, когда куры снесутся. Кузнец Матвей сунул горсть медяков — сказал, что лекарям надо платить. Я не спорила.

В ближайшем будущем у меня будут куры, яйца, рыба и молоко. Уже неплохо для одного утра.

Домой я вернулась уставшая, но довольная. Поставила корзину у порога, скинула башмаки и села на крыльцо. Солнце уже перевалило за полдень. Озеро блестело, как начищенный самовар.

Я сидела и думала. Деревня приняла меня. Не просто приняла — ждала. Им нужна была травница. Им нужна была та, кто заменит Лукерью. И я, сама того не ожидая, заняла это место.

Конечно, я не травница. Я инженер-гидротехник. Но травник бабки Лукерьи написан так толково, что по нему и студент-первокурсник разберётся. А у меня образование высшее. Справлюсь. Главное — аккуратно, по рецептуре, без самодеятельности. И помнить, что я не врач. Я — временно исполняющая обязанности.

К вечеру начали приходить люди.

Первой явилась Марта-рыбачка. Принесла трёх кур — рыжих, крикливых, в плетёной клетке. Кур я выпустила в сарай, где они тут же начали обживаться: кудахтать, клевать зерно из найденного в шкафу мешочка и спорить из-за места на насесте. Марта оставила мне дюжину яиц и горшочек молока от соседки.

Потом пришёл Егор-рыбак. Принёс трёх больших окуней, уже чищенных. Положил на стол и сказал:

— Завтра ещё принесу. Если лечить кого будешь — ты меня зови. Я помогу.

Я кивнула и дала ему ещё горшочек мази для сына.

К вечеру мой стол ломился от продуктов. Яйца, молоко, рыба, мука, масло, сыр, хлеб. Куры кудахтали в сарае. В доме пахло травами и ухой.

Я села на крыльцо и посмотрела на озеро. Солнце садилось, вода становилась розовой.

— Ну, Алевтина, — сказала я себе. — Справляемся.

И пошла готовить ужин.

Прошла неделя.

Я обжилась. Куры — три рыжие молодки, которых принесла Марта, — пока не неслись. Молодые ещё, да и петуха нет. Но по сараю бегали бодро, клевали зерно и вообще подавали надежды. Яйца мне пока давали соседи — та же Марта приносила десяток-другой, у неё свои куры были взрослые. Егор приносил рыбу. Марта — молоко. Мельник Олаф, которому я вылечила поясницу бабкиной мазью, прислал мешок муки. Вдова Лидия, у которой дочка перестала кашлять после моей настойки, принесла сыр. Сыр был козий, с травами, и я ела его с хлебом, сидя на крыльце и глядя на озеро.

Жизнь налаживалась. Но быт — быт оставался средневековым.

Ведро в углу я возненавидела с первой минуты. Сортир на улице — будка над выгребной ямой — был построен ещё бабкой Лукерьей, и построен добротно: с дверцей, с сиденьем, даже с пучком сушёной мяты от запаха. Но зимой туда ходить — удовольствие ниже среднего. А зима, как я понимала, здесь бывает. Игнат говорил — озеро замерзает, снега наваливает по пояс.

Мыться — та же история. Летом все купались в озере. Зимой грели воду в вёдрах и обливались у печки, в тесноте и чаду. Никакой бани в этом мире не знали. Даже слова такого не было. Маги, понятное дело, воду грели своей наукой — или чем они там её греют, — а простые люди мучились. Я у Игната спросила осторожно: «А баня? Ну, такое помещение, где пар, где веники, где помыться можно?» Он на меня посмотрел, как на больную. «Ты про что?» — «Ладно, — говорю, — проехали».

Значит, бани здесь нет. Не существовало никогда как явления. Не придумали. Не знали. В культуре не заложено. Что ж, будет у меня ещё одна инновация.

И вот, сидя на крыльце с кружкой мятного чая, я начала думать.

Водопровод. Канализация. Душ. Баня.

В моей прошлой жизни это были базовые вещи. Здесь — фантастика. Но если подумать — местные называют учёных магами. Землевики, водницы, огневики — это же просто специалисты. Землевик — кто-то вроде архитектора или материаловеда, работает с камнем и металлом. Водница — гидролог. Огневик — теплотехник. У каждого своя специальность, своя область знаний. Просто наука здесь ещё не отделилась от мистики, и люди верят в заклинания, хотя на самом деле это, скорее всего, технологии. Ну, или какие-то врождённые способности — что-то вроде абсолютного слуха у музыкантов. Я в магию не верила. Я верила в сопромат.