Олаф как раз собирался в Данвир послезавтра. Я договорюсь с ним заранее.

— План есть, — прошептала я в темноту. — Осталось осуществить.

Утром я встала рано, приготовила кашу — на этот раз сама, — оставила Рудольфу его порцию и вышла во двор. Баня росла. Печь была почти готова, полок сколочен, бак для воды ждал установки. Я работала вместе со всеми — таскала камни, месила глину, подносила доски. Рудольф пару раз выглянул из дома, но быстро скрылся обратно. Стройка его не интересовала. Тем лучше.

В обед я зашла в дом — проверить, чем он занят. Он сидел за столом и что-то писал в своей папке. Увидел меня, захлопнул папку и улыбнулся своей скользкой улыбкой.

— Как продвигается строительство?

— Отлично, — сказала я. — Завтра уже можно будет топить.

— Завтра?

— Да. Печь готова, надо только просушить. Я весь день буду занята.

Он кивнул и снова открыл папку. Я вышла. Отлично. Он думает, что я завтра буду на стройке. А я завтра буду в городе.

Вечером я сбегала к Олафу и договорилась о телеге. Выезжаем затемно. К полудню будем в Данвире. Я успею зайти в управу — или где там хранятся законы, — и к вечеру вернуться. Рудольф даже не заметит.

Ночью я долго не спала. Слушала, как он ворочается в бабкиной комнате, как скрипит половицами, как что-то бормочет во сне. Злость всё ещё сидела внутри, но теперь к ней примешивался азарт. Я, Алевтина Ковалёва, инженер-гидротехник, бывший директор водоканала, — и я сбегаю от опекуна через сарай, как школьница. Но цель оправдывает средства. Мне нужен закон. Мне нужна информация. И я её добуду.

Из дома я выбралась затемно.

Рудольф ещё спал — я слышала его мерное сопение за дверью бабкиной комнаты. Обулась в сенях, накинула плащ, прихватила корзину с заготовленными с вечера травами — для отвода глаз. Деньги, как всегда, были при мне. Документы — тоже, на всякий случай.

Олаф уже ждал у околицы. Телега, мешки с мукой, Дымок, лениво переступающий с ноги на ногу. Мельник кивнул мне и тронул вожжи. Поехали.

Дорога до Данвира заняла привычные полдня. Я сидела на мешках и смотрела, как просыпается мир. Над озером поднимался туман. В полях стрекотали какие-то местные насекомые. Солнце медленно карабкалось вверх, и цветные звёзды гасли одна за другой. Красиво. Если бы не обстоятельства — можно было бы даже получить удовольствие.

В Данвир въехали к полудню. Я попрощалась с Олафом и пошла прямо к управе.

Здание управы я запомнила ещё в прошлый раз — трёхэтажное, каменное, с гербом над входом. Внутри пахло пылью, бумагой и сургучом. За длинным столом сидел писарь — молодой парень в очках, очень серьёзный. Я подошла к нему.

— Добрый день. Я хотела бы получить консультацию по законам. По вопросам опеки и наследования.

Писарь поднял глаза.

— Вы чья опекаемая?

— Алевтина, внучка Лукерьи-травницы из Озёрного Угла. Опекун — господин Рудольф Скабиус.

Писарь кивнул, встал и ушёл куда-то вглубь. Через десять минут вернулся с толстой книгой и сухим стариком в мантии — видимо, местным юристом.

— Госпожа Алевтина? — старик поправил очки. — Присядьте. Что именно вы хотите узнать?

— Всё, — сказала я. — Какие у меня права, какие у опекуна, что с наследством, что с титулом.

Старик вздохнул, открыл книгу и начал говорить.

Первое, что он сказал, — титул мне не принадлежит.

— Ваши родители были магами, — сказал он, — но титул по наследству не передаётся. Магическое достоинство — не дворянское. Оно подтверждается только даром. Если вы не маг — вы не баронесса.

Я сидела и молча переваривала. Не баронесса. Ладно. Переживу. Не очень-то и хотелось.

Второе — завещание родителей.

— Завещание составлено, — сказал старик, — но не вступило в силу. Ваши родители пропали без вести. Их не видели мёртвыми. По закону, пока нет доказательств смерти, завещание не действует. Имущество родителей заморожено до выяснения обстоятельств.

— Но они пропали больше десяти лет назад, — сказала я.

— Это ничего не меняет, — развёл руками старик. — Закон есть закон. Нужны свидетели, свидетельство о смерти, заключение магической комиссии. Без этого — ничего.

Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Не баронесса. Наследство заморожено. Дальше будет только хуже.

Третье — опекун.

— Опекун назначен до вашего двадцатипятилетия, — продолжал старик. — Для обычных людей совершеннолетие наступает в восемнадцать лет, но без мужа или без пансионата женщина остаётся под опекой до двадцати пяти. Исключение — маги. Маги совершеннолетние в восемнадцать. Девушкам-магам замуж не обязательно. Потому что они...

Старик замялся.

— Потому что они что? — спросила я.

— Потому что они, если их разозлить, могут город снести, — сказал он нехотя. — Никто не рискует указывать магессе, что ей делать.

Я чуть не рассмеялась. Значит, маги-девушки — это местное оружие массового поражения. Уважаю.

— А обычные девушки? — спросила я.

— Обычные — с восемнадцати до двадцати пяти должны либо выйти замуж, либо отправиться в пансионат. Опекун обязан вас выдать замуж. Если вы отказываетесь — пансионат. После двадцати пяти лет, если вы не вышли замуж, вы всё равно можете остаться под опекой — тогда имущество переходит опекуну. Или можете отказаться от опеки и уехать в пансионат. В любом случае — дом останется у опекуна, если вы не замужем.

Вот тут у меня внутри всё оборвалось.

Дом. Мой дом. Останется у Рудольфа. Если я не выйду замуж до двадцати пяти. Если я не маг — а я не маг, — то у меня два пути: замуж или пансионат. И в обоих случаях дом уходит этому лысому слизняку.

— А если я прямо сейчас откажусь от опеки? — спросила я тихо.

— Пансионат, — сказал старик. — Немедленно. До двадцати пяти лет. Или до замужества. Дом — опекуну.

Я сидела и смотрела в книгу. Строчки расплывались. Всё. Выхода нет. Вернее, есть — но он мне не нравится.

Замуж. За кого-то, кого найдёт Рудольф. За человека, которого я не знаю и не выбираю. Или пансионат на пять лет. И дом — ему.

— Спасибо, — сказала я, вставая. — Вы очень помогли.

Я вышла из управы на ватных ногах. Солнце светило. Птицы пели. Город жил своей жизнью. А я брела по улице и пыталась осознать. Не баронесса. Не наследница. Просто сирота с колодцем. И колодец этот у меня могут отнять.

Обратную дорогу я проехала молча. Олаф что-то говорил про цены на муку, про виды на урожай, но я не слушала. Я думала.

Домой вернулась к вечеру. Олаф высадил меня у калитки, и я сразу услышала крик.

— Где она?! Где вы были?! Я вас обыскался!

Рудольф бегал по двору, размахивая руками. Вид у него был встревоженный и одновременно торжествующий. Увидел меня — и бросился к калитке.

— Вы куда-то уезжали! — заорал он. — Без моего разрешения! Я ваш опекун! Я имею право знать!

— Я была у соседки, — сказала я ровно. — Лечила поясницу.

— Вы лжёте! Я обыскал всю деревню! Вас нигде не было!

— Значит, плохо искали.

— Я отправлю вас в пансионат! — закричал он. — Вот увидите! Немедленно! Завтра же поеду в управу и напишу прошение! Вы невыносимы! Вы...

Я не дослушала. Развернулась и пошла к озеру. За моей спиной что-то кричал Рудольф, но я уже не слышала. Я скинула башмаки, платье, юбку и вошла в воду. Холодную. Почти ледяную — солнце уже село, и вода не успела прогреться за день.

Я плыла и плыла, пока не перестала чувствовать холод. Пока не перестала чувствовать вообще что-либо. Вода обнимала меня, держала, и в ней было спокойно. Рудольф что-то кричал с берега — я видела, как он бегает по кромке воды и размахивает руками, но слов не разбирала. И не хотела разбирать.

Пять лет. У меня есть пять лет. Можно притвориться покладистой. Потерпеть. А там — кто знает? Может, и мужчина по душе появится. Не из тех, кого Рудольф приведёт, а сам. Такой, чтоб не боялся умной жены. Такой, чтоб понимал в гидравлике. Или хотя бы не мешал.