Я кивнула, стараясь держать лицо. Три серебрушки. Цена была разумная. Даже ниже, чем у обычного кузнеца, который работает молотом. Но я уже не думала о деньгах. Я думала о том, что только что увидела.

— Спасибо, — выдавила я. — Я... я подумаю.

И вышла из кузницы на ватных ногах.

На скамейку у фонтана я почти упала. Вода журчала, люди ходили мимо, а я сидела и смотрела в одну точку. Магия — настоящая. Не наука. Не технология. Не иносказание. Настоящая магия.

И весь мир, который я только начала понимать, снова стал чужим. Я не знала его законов. Не знала, как в нём жить. Всю жизнь я полагалась на физику — а здесь физика, оказывается, работает не всегда. Или работает как-то иначе. У меня не было инструментов, чтобы это осмыслить. Не было образования. Не было даже слов.

Как жить в мире, где люди плавят руду ладонями? Где вода поднимается сама? Где камни расступаются, как занавески? Я не знала. И от этого было страшнее всего.

Я подставила ладонь под струю фонтана. Капли задержались на коже. Задержались и медленно стекли. Я смотрела на них и ничего не понимала.

— Потом, — сказала я себе. — Сначала — деньги. Сначала — трубы. Сначала — понять, как жить дальше. А с этим... с этим разберёмся. Когда-нибудь.

Я встала и пошла к рыночным воротам. Солнце садилось. Пора было возвращаться домой.

Олаф уже ждал — сидел на облучке, жевал травинку.

— Управилась? — спросил он.

— Управилась, — сказала я. — Поехали домой.

Он кивнул, и мы тронулись в обратный путь. Я сидела в пустой телеге, смотрела на закат и думала о том, что теперь знаю точно: магия — настоящая. И я ничего не понимаю в этом мире. Но это не значит, что я сдамся. Просто придётся учиться. Всему. Заново.

Дома я первым делом пересчитала деньги.

Вытряхнула на стол всё: серебро из потайного кармана, медяки, золотой из корсажа. Разложила кучками. Вспомнила цены, которые узнала в городе. Посчитала, прикинула, вздохнула. Потом собрала всё обратно и спрятала — серебро в карман нижней юбки, золотой за подкладку корсажа. Деньги теперь всегда были при мне. На всякий случай.

Трубы медные — три серебрушки. Цилиндр для насоса — ещё две. Клапаны, рычаг, поршень — серебрушка. Бак для воды — две. Гвозди, хомуты, пакля, ножовка, молоток — ещё серебрушка. Итого — девять серебрушек. А у меня было четыре. Даже если продать ещё трав — пять. Всё равно не хватало почти половины.

Я сидела над пустым столом и чувствовала, как настроение портится. Водопровод и канализация откладывались. Не навсегда — на потом. Когда заработаю.

— Ладно, — сказала я вслух. — Не всё сразу. Москва не сразу строилась. И водоканал не сразу.

Я встала и пошла к Игнату. Старик, как обычно, сидел на завалинке и строгал что-то из дерева. Теперь это была не ложка, а что-то похожее на ручку для инструмента.

— Игнат, — сказала я, присаживаясь. — Мне нужен совет.

— Спрашивай, — сказал он, не отрываясь от работы.

— Сколько здесь стоит дерево? Доски, брусья. И сколько берёт каменщик? И есть ли вообще в деревне свободные руки — нанять на день-два?

Игнат отложил нож и задумался.

— Дерево — это смотря какое. Сосна — дёшево, её полно. Дуб — дороже. Доски — медяк за штуку, если у Олафа брать. У него мельница и лесопилка своя, он и муку мелет, и лес пилит. Дюжина досок — серебрушка. Каменщик... у нас один каменщик — Матвей-кузнец. Он и печи кладёт. Возьмёт недорого — серебрушку за работу, если материал твой. А руки... — он поскрёб бороду. — Егора можно попросить, рыбака. Он мужик крепкий, поможет, если рыба не идёт. И Марта придёт — она баба работящая. Ты что задумала-то?

— Баню, — сказала я. — У меня сарай пустой стоит. Хочу его перестроить. Сложить печь, сделать полок, поставить бак для воды. Душ. Ну, это я сама объясню.

Игнат уставился на меня.

— Баню? Это что ж такое?

— Это... — я задумалась, как объяснить. — Ну, ты же моешься? Водой гретой? А представь: маленькая комната, деревянная. В ней печь с камнями. Ты на камни воду плещешь — пар поднимается. Сидишь на полке, греешься, пот с тебя течёт. Потом водой холодной окатываешься — и как заново родился. И никакая хворь не берёт.

Игнат слушал с недоверием.

— И это... помогает?

— Ещё как. От простуды, от болей в костях, от усталости. И просто — удовольствие. Ты вот когда последний раз мылся по-настоящему?

— В озере, — сказал Игнат. — Летом.

— А зимой?

— Зимой — у печки. Ведро грею и обливаюсь.

— Вот, — сказала я. — А в бане ты и зимой помыться можешь. И летом. И вообще — это культура. Ты мне скажи: доски у Олафа можно взять? И Матвей печь сложит?

— Можно, — сказал Игнат. — Олаф доски даст — у него завал после распиловки, ему только в радость сбыть. Матвей печь сложит, если попросить. А я чего — я тоже могу подсобить. У меня руки есть.

Я прикинула в уме. Доски у Олафа — дюжина за серебрушку. Работа Матвея — серебрушка. Камни для печи — бесплатно, у озера набрать. Бак для воды — глиняный, у гончара в деревне, дёшево. Трубу для дыма — можно у того же Матвея заказать. Итого — около двух серебрушек.

Два серебра. Это я могла себе позволить.

— Решено, — сказала я. — Строим баню. Водопровод — потом. Сначала — помыться по-человечески.

Я вернулась домой, села за стол и начала чертить план бани. Сарай был небольшой, но достаточный. Печь — в углу, топка — из предбанника. Полок — в два уровня. Бак с водой — над печью, чтобы грелся. Слив — в выгребную яму, туда же, куда из сортира. Веники — берёзовые, если найду берёзу. Если нет — можжевеловые или дубовые. Разберёмся.

Я так увлеклась, что не сразу услышала стук в дверь.

Стук был громкий, требовательный. Так стучат люди, которые не сомневаются, что им откроют. Я отложила чертёж и пошла открывать.

На пороге стоял мужчина.

Худенький. Лысоватый. В сером костюме, слишком чистом для деревни. На носу — маленькие круглые очки. В руках — папка, перевязанная тесёмкой. Он улыбался — но улыбка у него была какая-то скользкая. Как у снабженца, который обещает достать дефицитные трубы, а привозит бракованные.

За его спиной, у забора, стоял трёхколёсный велосипед. Без педалей. Вообще без какого-либо видимого привода — ни цепи, ни рычагов, ничего. Просто три колеса, рама и сиденье. Я заметила это и мысленно поставила галочку: магия. Интересно, как оно едет. Но спрашивать не стала.

— Добрый день, — сказал он сладким голосом. — Госпожа Алевтина, я полагаю?

— Допустим, — сказала я, не открывая дверь шире. — А вы кто?

— Моё имя — Рудольф Скабиус, — он слегка поклонился. — Я ваш дальний родственник. И, согласно решению городской управы, ваш опекун. До вашего двадцатипятилетия.

Я молча смотрела на него. Опекун. Дальний родственник. Надо же. В моей прошлой жизни мне было восемьдесят пять лет. Я прошла завод, водоканал, партию, девяностые, дачу. А тут — опекун. Рудольф. Скользкий Рудольф с папкой.

— И сколько мне, по-вашему, лет? — спросила я.

— Согласно документам — двадцать, — он раскрыл папку и зашелестел бумагами. — Управа прислала запрос после смерти вашей бабушки. Вы — сирота. Без мужского попечения. По закону — до двадцати пяти лет вы должны находиться под опекой. Я, как ближайший родственник, назначен опекуном.

— И что же входит в ваши опекунские обязанности? — поинтересовалась я ледяным тоном.

— Я должен проживать с вами, — он улыбнулся. — Следить за хозяйством. И, разумеется, подыскать вам подходящую партию. Мужа.

Я подняла бровь.

— И какие же требования к жениху? Я надеюсь, не ниже баронского достоинства? Поскольку я сама — баронесса. Вам, как опекуну, должно быть известно.

Он замер. Видимо, про баронессу он не знал.

— Я... уточню, — сказал он.

— Уточните, — кивнула я. — А заодно уточните, сколько женихов в округе согласятся на жену, которая умнее их. Я подожду.

Рудольф моргнул и решил сменить тему.