Я развернулась и поплыла к берегу. Рудольф уже не кричал — стоял молча, сжав кулаки.

— Я вам этого не прощу, — сказал он тихо, когда я вышла из воды. — Вы меня унизили. Я ваш опекун. Я заставлю вас подчиняться.

— Попробуйте, — сказала я. — А пока — доброй ночи.

И пошла в дом.

Мокрая, замёрзшая, злая. Но внутри, где-то глубоко, крутилось: инженер всегда найдёт решение. И с этой мыслью я заснула.

На следующее утро я проснулась рано и первым делом приготовила завтрак. Не демонстративно, не с вызовом — просто встала, растопила печь, сварила кашу, нарезала хлеб, заварила мяту. Когда Рудольф вышел из бабкиной комнаты, на столе уже стояли две миски, горшочек масла и кружки с чаем.

Он замер на пороге, подозрительно глядя на стол. Потом на меня.

— Что это? — спросил он.

— Завтрак, — сказала я ровно. — Садитесь, пока горячее.

Он сел. Ел молча, но уже без той напряжённости, что в прошлые дни. Я тоже ела молча. За окном кудахтали куры, озеро блестело на солнце. Тишина была почти мирная. Почти.

В обед я снова приготовила еду. На этот раз — уху из рыбы, которую принёс Егор. Рудольф съел две тарелки и даже не спросил, кто готовил. Я не стала напоминать, что он теперь умеет варить кашу. Пусть привыкает к хорошему.

На третий день я постирала его вещи.

Это был тактический ход. Рудольф носил свои серые костюмы, пока они не начали пахнуть. Местной прачечной в деревне не было, а сам он стирать не умел. Я заметила, как он брезгливо осматривает рубашку перед тем, как надеть, и молча забрала её вместе с остальным бельём. Постирала в озере, развесила на верёвке у сарая. Когда он вышел во двор и увидел свои рубашки, полощущиеся на ветру, на его лице мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Благодарю, — сказал он сквозь зубы.

— Не за что, — ответила я. — Просто не хочу, чтобы вы пахли. В доме живём.

Он поджал губы и ушёл в дом. Я усмехнулась. Маленькая победа.

Так прошла неделя. Я вела хозяйство, собирала травы в лесу, делала мази и настойки. Рудольф крутился рядом, но уже не так навязчиво. Кажется, он начал привыкать. Или просто ждал подвоха.

Подвох был. Но он его не видел.

Однажды вечером он спросил про деньги.

— Госпожа Алевтина, — сказал он, отложив папку, — я изучил хозяйственные записи вашей бабушки. У неё был доход. Где он?

Я развела руками.

— Какие деньги, господин опекун? Бабушка брала не деньгами. Кто яички даст, кто муку, кто мясо. Так и живём. Денег нет.

Он прищурился.

— А мази? Травы? Вы же их продаёте?

— Отдаю, — сказала я. — Соседям. За те же яички. Или просто так. У нас взаимопомощь.

Рудольф помолчал, но ничего не сказал. А я мысленно улыбнулась. Потому что травы и мази я действительно отдавала. Олафу. Он возил их в город, в ту самую аптеку, и продавал по обычной цене. Себе забирал небольшой процент за труды — мы договорились честно. Остальные деньги он привозил мне, а я отдавала их на хранение Игнату. Старик держал их в жестяной банке под половицей и никому не говорил.

Так что Рудольф мог сколько угодно изучать бабкины записи. Доход был. Но он проходил мимо него.

Баню достроили через неделю.

Матвей сложил печь на совесть — каменку с чугунной дверцей, с баком для воды, с трубой, уходящей в крышу. Полок в два уровня, широкий, из сосновых досок. Пол — решётчатый, со сливом в выгребную яму. Веники я сделала сама — дубовые и берёзовые, нарезала ветки, связала, высушила под крышей сарая. Камни для печи набрала у озера — круглые, серые, проверенные водой.

В день открытия я собрала Игната и Олафа. Других пока не звала — сначала надо было проверить на добровольцах. Мужчины стояли у входа в баню и смотрели с недоверием.

— Значит, так, — сказала я. — Заходите. Сначала — предбанник. Вот здесь раздеваетесь. Одежду оставляете на лавке. Проходите в парную. Вот полок — сиденье деревянное, в два уровня. Наверху жарче, внизу попрохладнее. Вот печь. Вот камни. Я сейчас покажу, как поддавать пар.

Я зачерпнула ковш воды и плеснула на камни. Вода зашипела, взметнулось облако пара — горячее, густое, духовитое. Игнат попятился. Олаф крякнул.

— Это пар, — сказала я. — Он горячий. Сначала просто сидите и греетесь. Дышите. Привыкайте. Потом берёте веник — вот такой, дубовый, — и хлещете друг друга. Не сильно. Вот так.

Я взяла веник и показала на пустом полке — как похлопывать, как проводить вдоль тела, как разгонять пар. Игнат смотрел внимательно, Олаф хмурился, но кивал.

— Хлестать? Друг друга? — переспросил Игнат.

— Вениками, — подтвердила я. — Дубовыми. Это для здоровья. Кровь разгоняет. Потом, когда станет жарко, выходите — и либо обливаетесь холодной водой из бака, либо бежите к озеру окунуться. Потом — обратно в баню. И так три раза. Всё поняли?

— Поняли, — сказал Олаф.

— Тогда приступайте. А я пошла. Не буду вам мешать.

Я вышла и закрыла за собой дверь. Через минуту из бани донеслись звуки, которые я не ожидала услышать. Смех. Сначала неуверенный, потом громче. Олаф что-то прогудел басом, Игнат захихикал. Потом дверь распахнулась, и два голых мужика с рёвом вылетели из предбанника и побежали к озеру. Я стояла у дома, на приличном расстоянии, и смотрела в другую сторону.

— Ну как? — крикнула я, не оборачиваясь.

— Хорошо! — донеслось от озера. — Ещё!

После бани Игнат и Олаф сидели на моём крыльце, красные, распаренные, и пили мятный чай. У обоих были такие лица, будто они только что открыли новый континент.

— Это... — Игнат покачал головой. — Это ж как заново родился. Алевтина, ты колдунья.

— Инженер, — поправила я. — Баня — это технология. Не магия.

— Технология, — повторил Олаф. — Запиши где-нибудь. Я себе такую же хочу.

— И я, — сказал Игнат.

Через неделю мужики решили испытать баню на Рудольфе.

Я об этом не знала. Меня не было дома — я ушла в лес за травами. Вернулась к вечеру и застала картину: дверь бани распахнута, оттуда валит пар, а к озеру с диким криком бежит Рудольф. Голый. Абсолютно голый, лысый, худой, с круглыми от ужаса глазами. За ним с вениками наперевес неслись Игнат и Олаф — оба в простынях, красные, распаренные, и ржали как жеребцы.

— Убивают! — орал Рудольф. — Помогите! Убивают!

Я стояла у калитки с корзиной трав и смотрела на эту картину. Рудольф добежал до озера и с разбегу рухнул в воду. Игнат и Олаф остановились на берегу, уперев руки в бока, и продолжали смеяться.

— Ну как, господин опекун? — крикнул Игнат. — Хорош парок?

— Вы... вы... — Рудольф вынырнул, отплёвываясь. — Вы сумасшедшие! Это пытка!

— Это баня, — сказала я, подходя к озеру. — Обычная баня. Вам понравится. Потом.

— Никогда! — взвизгнул Рудольф. — Никогда больше!

Но я заметила, что он уже не кричит про пансионат. И вообще — вид у него был не столько злой, сколько ошарашенный. Напуганный. И где-то в глубине души — смущённый. Потому что в бане все равны. И опекун, и мельник, и старый рыбак. Голые, красные, с вениками.

Через три дня Рудольф сам спросил:

— А можно мне... ещё раз? Только без этих двоих.

— Можно, — сказала я. — В среду. Приходите. Веник дам.

Он кивнул и ушёл. Я смотрела ему вслед и думала: кажется, лёд тронулся.

Женщин я научила мыться в бане на следующей неделе.

Собрала Марту, Агату, вдову Лидию и ещё пару соседок. Объяснила, что и как. Сначала они стеснялись — раздеваться прилюдно было не принято, мылись-то все поодиночке, в озере или у печки. Но когда первая партия вышла из бани — распаренная, с мокрыми волосами, с блестящими глазами — и побежала к озеру окунаться, остальные уже не сомневались.

Через час у моего берега плескалась дюжина женщин. Они смеялись, брызгались, ныряли. Такого озеро не видело никогда. Раньше здесь купались тихо, по одному, быстро. А теперь — целый хоровод. Я сидела на берегу, смотрела на них и думала: вот оно. Вот ради чего стоило строить. Не только ради себя. Ради всех.