К вечеру ко мне выстроилась очередь.

— Алевтина, а нам такую же баню можно?

— А сколько досок надо?

— А Матвей печь сложит?

— А веники где брать?

Я раздала чертежи. Объяснила технологию. Сказала, где брать доски и сколько платить Матвею. За помощь я брала по серебряному — кто-то давал сразу, кто-то обещал позже. Деньги я складывала у Игната в жестяную банку под половицей. Тихо, незаметно. Рудольфу не показывала.

Через неделю он заметил, что во дворе стало шумнее. Куры кудахтали громче обычного — потому что теперь среди них расхаживал большой рыжий петух. А у колодца стояла коза — белая, с облезлым ухом и наглыми жёлтыми глазами.

— Это что? — спросил Рудольф, остановившись на пороге.

— Петух и коза, — сказала я. — Расплатились за бани. Люди научились, теперь сами строят. А мне вот — живность дали. За помощь.

Он посмотрел на козу. Коза посмотрела на него. Не знаю, кто кого оценивал строже, но коза, кажется, выиграла. Рудольф моргнул первым.

— За помощь, — повторил он. — Значит, вы теперь ещё и строительством занимаетесь?

— Консультации, — поправила я. — Небольшие. В рамках взаимопомощи.

Он хмыкнул и ушёл в дом. А я погладила козу и подумала: вот так и живём. Петух есть, коза есть, деньги у Игната есть. Осталось только продержаться. Пять лет — не пять веков. Продержимся.

Осень пришла незаметно.

Ещё вчера солнце грело спину, озеро было тёплым, а трава — зелёной. А сегодня ветер принёс с севера холод, небо затянуло серыми облаками, и вода в озере стала тёмной и неприветливой. Я стояла на крыльце, куталась в плащ и смотрела, как ветер гонит по двору первые жёлтые листья.

Коза меланхолично жевала траву у забора. Куры попрятались в сарай. Петух, рыжий и наглый, сидел на насесте и хмурился. Ему осень тоже не нравилась.

Рудольф вышел из дома и встал рядом. Без папки, без очков — просто стоял и смотрел на озеро. Потом вздохнул.

— Госпожа Алевтина, — сказал он, — нам надо поговорить.

Я промолчала. Он продолжил.

— Денег у вас нет. Я проверил. Бабушкины сбережения вы проели, доходов нет. Живёте с огорода и с соседских подачек. Это не жизнь.

— Мне нравится, — сказала я.

— Зимой здесь холодно, — он пропустил мои слова мимо ушей. — Снега навалит по пояс. Озеро замёрзнет. Вы видели, какие здесь зимы? Я видел. В такую зиму в этом доме можно замёрзнуть насмерть.

— У меня печка.

— Печка — это хорошо. Но одной печки мало. Нам надо ехать в город.

Я повернулась к нему.

— Зачем?

Он поправил воротник и принял деловой вид.

— У меня в Данвире квартира. Небольшая, но приличная. Две комнаты, кухня, удобства. Вам там будет лучше. А главное — вас надо показывать людям.

— Каким людям?

— Приличным, — он улыбнулся своей скользкой улыбкой. — Вы молодая красивая женщина. Вы не графиня, конечно, на бал вас никто не поведёт, но в ресторан или на премьеру — почему нет? Если принарядить — может, и мага какого найдёте. Маги, знаете ли, любят красивых.

Я смотрела на него и слышала совсем другие слова. Подороже продать. Вот что он говорил. Принарядить, показать, найти мага — значит, продать подороже. Не просто мужа подыскать, а выгодного. С титулом. С деньгами. Чтобы и ему что-то перепало.

— Скотину продать, — продолжал он, не замечая моего взгляда. — Дом тоже. Деньги пойдут на гардероб. Вас надо одевать красиво. И кормить хорошо — вы худая, как щепка. У меня денег нет, сами понимаете. А без вложений — какой жених?

Я молчала. Считала про себя до десяти. Потом до двадцати. Потом сказала:

— Неправда.

Он осёкся.

— Что — неправда?

— Денег нет — неправда. Я знаю про золотой в месяц. Государство платит опекуну на содержание опекаемой. Один золотой. На нас с вами. А вы говорите — нет денег. Есть деньги. Вы просто не хотите их тратить на меня.

Рудольф замер. Скользкая улыбка сползла с лица, как будто её смыло водой.

— Откуда вы...

— Я читать умею, — сказала я. — И законы тоже. Один золотой в месяц. Государство платит. Вам. На меня.

Он молчал. Я продолжала:

— Дом я не продам. Скотину — ладно. Козу, кур, петуха можно продать. Но дом — нет. А гардероб... шейте из тех денег, что государство даёт. Или я сама себе сошью. Я не привередливая.

Он всё молчал. Потом поджал губы и сказал:

— Хорошо. Пусть будет по-вашему. Но дом...

— Дом — нет, — повторила я. — Даже не начинайте.

Он вздохнул.

— Ладно. Дом пусть стоит. Весной вернёмся.

— Весной вернёмся.

— Мне баня понравилась, — добавил он неожиданно. — Честное слово. Хорошая вещь.

Я чуть не рассмеялась. Вот уж чего не ожидала — комплимента от Рудольфа.

— Спасибо, — сказала я.

— Договорились. Собирайтесь. Через неделю едем.

Я кивнула и ушла в дом.

Весь оставшийся день я провела в хлопотах. Написала список того, что нужно сделать до отъезда: продать козу, продать кур и петуха, договориться с Игнатом о присмотре за домом, собрать вещи, запереть бабкину комнату. Деньги из жестяной банки забрать и перепрятать.

С козой я пошла к Марте. Она согласилась взять живность на зиму. Куры и петух ушли туда же. За символическую плату — яйцами. Весной заберу обратно. Или заведу новых.

Вечером, когда Рудольф ушёл к себе, я затопила баню. Не для мытья — для дела. Но Рудольф-то об этом не знал. Он вообще в баню не совался, если я там была, — потому что я моюсь. Голая. А он при всём своём скользком характере был трусоват и боялся скандала. Я как-то сказала: ещё раз увижу, что вы за мной подглядываете, — пойду в управу и напишу жалобу. Он поверил. И правильно сделал.

Я села в предбаннике, достала жестяную банку, которую забрала у Игната, и высыпала деньги на лавку. Серебро, медь, даже несколько золотых — накопилось прилично. Игнат хорошо хранил, ни монетки не пропало.

Достала корсет — тот самый, выходной, тёмно-синий — и принялась зашивать деньги в подкладку. Монету за монетой, ряд за рядом. Серебро к серебру, золото отдельно, в самый плотный шов на спине. Руки делали привычную работу, мысли текли спокойно.

Кто будет щупать сироту без титула? Никто. А если кто и попробует — получит по рукам.

Игнату я отдала второй ключ. Объяснила, что делать: протапливать печку раз в неделю, проверять крышу, отгонять мышей. Он кивнул и сказал, что всё сделает. Даже обиделся, что я сомневаюсь.

Бабкину комнату я заперла на ключ. Рудольф хотел взять что-то из вещей, но я сказала — нет. Это память. Он не спорил. После бани он вообще стал покладистее.

Вечером я сидела на крыльце и смотрела на озеро. Вода была серая, небо — серое. Но где-то там, за облаками, горели цветные звёзды. Они всегда там горели. Даже когда их не видно.

— Ничего, — сказала я себе. — Перезимуем. Город — это не навсегда. Весной вернёмся. А пока — узнаем, что там и как. Может, и жениха найдём. Такого, чтоб сам выбрал, а не Рудольф. Такого, чтоб не боялся умной жены. Такого, чтоб в гидравлике понимал. Или хотя бы не мешал.

Я усмехнулась и пошла в дом. Сборы продолжались.

В город мы въехали к вечеру.

Данвир встретил нас огнями — магическими, как я теперь понимала. Фонари на улицах горели без огня, ровным желтоватым светом. В витринах лавок что-то мерцало и переливалось. Народу на улицах было меньше, чем днём, но город не спал — где-то играла музыка, где-то стучали колёса экипажей, где-то перекликались запоздалые торговцы.

Олаф высадил нас у доходного дома на тихой улице. Я попрощалась с ним, пообещала заглянуть, когда он снова приедет в город, и пошла за Рудольфом. Тот нёс мою корзину и свой саквояж и вид имел крайне озабоченный. Переезд давался ему тяжело. Мне, впрочем, тоже — но я не показывала.

Дом был трёхэтажный, каменный, с чистой лестницей и даже с ковровой дорожкой на втором этаже. Квартира Рудольфа оказалась в конце коридора. Он отпер дверь, и мы вошли.