На верхней полке стояла шкатулка. Я сняла её, поставила на стол и открыла.

Внутри лежали документы.

Бумага была плотная, желтоватая, но не ветхая. Я разложила листы на столе. Руки дрожали. Я села и начала читать.

Купчая на дом. Плотный лист, сложенный вдвое, с гербовой печатью в углу. Дом стоял на земле, принадлежавшей бабке Лукерье. Всё правильно, всё по закону. Бабка позаботилась о том, чтобы у внучки была крыша над головой.

Завещание бабушки. Написанное от руки, на тонкой бумаге, но тоже заверенное печатью. «Всё имущество, включая дом, огород, колодец и всё содержимое дома, переходит моей внучке Алевтине, дочери Марины и Орена». Подпись — Лукерья. Дата — прошлый месяц. Свежее.

Завещание родителей. Самый ветхий лист, сложенный в несколько раз. Я развернула его осторожно, боясь порвать. Марина-водница и Орен-землевик, безземельные баронеты, оставляют всё своё имущество и титульное достоинство дочери Алевтине. Безземельные баронеты. Титульное достоинство. Вот откуда баронство. Не графы, не князья — баронеты. Самый младший дворянский титул.

Я хмыкнула. Баронесса. Надо же. Я, Алевтина Ковалёва, всю жизнь прожившая в стране, где дворян расстреливали, а титулы отменили, — и вдруг сама оказалась дворянкой. Смех, да и только. Партия бы не одобрила.

— Баронесса, значит, — пробормотала я. — Алевтина, баронесса без поместья. Звучит как анекдот. Баронесса с ведром в углу и ухой на плите.

Метрика. Совсем маленький листок, размером с открытку. «Алевтина, дочь Марины-водницы и Орена-землевика». Дата рождения, место — деревня Озёрный Угол. Водница и землевик. Не маг и волшебница, а водница и землевик — звучало почти как профессия. Как инженер и техник. Значит, Игнат не врал.

Я сидела над этими бумагами долго. Перебирала их, перечитывала. Купчая. Завещание бабушки. Завещание родителей. Метрика. Четыре листка, которые делали меня хозяйкой. Настоящей, законной. Не самозванкой в чужом теле, а наследницей.

Родители. Марина-водница. Орен-землевик. Безземельные баронеты. Они действительно уехали. Действительно оставили меня бабке. Действительно пропали.

Я усмехнулась, покачала головой и сложила документы обратно в шкатулку.

— Значит, так, — сказала я. — Дом мой. Документы в порядке. Завещание есть. Титул, оказывается, тоже есть. Родителей нет. Бабушки нет. Осталась я.

Я закрыла шкаф и села у окна.

Солнце садилось. Вода стала розовой, потом золотой, потом серой. Я вдруг вспомнила, что удочка так и осталась на берегу. Забыла. Днём тащила рыбину, потом готовила, потом читала — и напрочь вылетело из головы.

— Вот тебе и хозяйка, — проворчала я. — Инвентарь разбрасываем.

Пришлось накинуть плащ и идти к озеру. Вечерний воздух был прохладный, от воды тянуло сыростью. Удочка лежала на том же месте, где я её бросила. Поплавок покачивался на воде — я даже леску не смотала. Хорошо, что не уплыла.

Я подобрала удочку, смотала леску и постояла немного, глядя на озеро. Вода была тёмная, спокойная. На том берегу, кажется, горел огонёк — может, у Игната в окне. Или у кого-то ещё.

Звёзды зажглись одна за другой — синие, зелёные, розовые. Как драгоценные камни, рассыпанные по чёрному бархату.

Я смотрела на них и думала. О родителях. О том, что они были магом земли и водницей. О том, что оставили мне не только дом. Что-то ещё. Что-то, что пока прячется. Что-то, связанное с водой.

Но это потом. Сначала — хозяйство. Сначала — выжить. Сначала — понять, что делать дальше.

— Завтра, — сказала я. — Всё завтра.

Вернулась в дом, прислонила удочку к стене у двери и легла спать.

На следующее утро я проснулась с мыслью, что пора выходить в люди.

Три дня я пряталась в своём домике, как мышь в норе. Купалась, рыбу ловила, уху варила, документы изучала — всё одна. Но долго так продолжаться не могло. Мне нужны были продукты. Нужны были куры. Нужно было понять, что это за деревня, кто в ней живёт и чего от меня ждать. А главное — нужно было как-то объяснить соседям, почему я ничего не помню. Потому что Игнат, конечно, хороший человек, но один он за всех не отдумается. Рано или поздно придётся столкнуться с остальными. Лучше — рано.

Я оделась попроще — серое повседневное платье, передник, деревянные башмаки. Волосы заплела в косу и уложила вокруг головы, как носила бабка Лукерья. Ведро с водой показало мне смутное отражение: молодая, красивая, бледноватая. Ничего, на солнце румянец появится. Не на смотрины иду — по делам.

В сарае я нашла старую корзину. Положила в неё несколько горшочков с мазями и пучки сушёных трав из бабкиных запасов — те, что были в избытке. Мазь от ожогов. Настойку от кашля. Отвар для полоскания горла. Сушёную мяту, ромашку, зверобой — или местные аналоги, которые я опознала по картинкам в травнике. Если бабка лечила всю деревню, значит, её снадобья здесь ценят. А мне нужны продукты. Обмен — двигатель торговли.

Корзина получилась тяжёлая. Я взвалила её на локоть и вышла за калитку.

Деревня Озёрный Угол встретила меня пыльной дорогой и запахом дыма. Дома стояли вдоль берега — добротные, каменные, с соломенными крышами. У некоторых — лодки, вытащенные на песок. У других — сети, развешанные на кольях. Где-то мычала корова, где-то лаяла собака. Вдалеке, на холме, темнела крыша какого-то большого строения — может, мельница, а может, что-то другое. Обычная деревня. Только звёзды по ночам цветные.

Первого встречного я заметила у колодца. Женщина лет сорока, крепкая, ширококостная, с обветренным лицом. Она набирала воду и, увидев меня, замерла с ведром в руке.

— Алевтина! — ахнула она. — Очнулась, стало быть! А я уж думала, всё, не выкарабкаешься. Игнат говорил — лежит, мол, пластом, болеет. Мы уж и молитвы читали.

Я остановилась, переложила корзину поудобнее и кивнула.

— Очнулась. Спасибо за молитвы. Только вот память у меня... — я коснулась пальцем виска. — Три дня в жару пролежала. Теперь всё как в тумане. Имена забыла. Лица помню, а имена — нет. Напомни, будь добра.

Женщина всплеснула руками.

— Надо же! Вот горе-то. Я — Марта. Марта-рыбачка. Муж мой — Томас, он сети вяжет. Ты меня с детства знаешь, мы с твоей бабкой Лукерьей дружили. Она мне спину лечила после родов. А ты у неё на подхвате была — травы собирала, мази мешала.

Я мысленно записала: Марта-рыбачка, муж Томас, дружила с бабкой, лечила спину. Годится.

— Прости, Марта, — сказала я. — Вылетело из головы. Но ты не думай — я бабкину книгу читаю. Травник. Она мне всё оставила. И мази, и настойки. Вот, — я показала корзину, — несу людям. Может, кому надо.

Марта заглянула в корзину и просияла.

— Ой, а у меня как раз спина опять прихватила! — она поморщилась, потирая поясницу. — Вчера рыбу тягала, сорвала. Я уж думала — всё, к лекарю ехать. А это три дня на телеге, да денег немерено. А целителя у нас отродясь не было — они только к богатым магам ездят, нам не по карману. Мы всей деревней переживали: Лукерья померла — кто ж нас теперь лечить будет?

Я слушала и мысленно делала пометки. Значит, медицина здесь — удовольствие дорогое и редкое. Лекарь — где-то далеко. Целитель — только для магов-аристократов, простым людям не по карману. А травница в деревне — единственная надежда. Понятно, почему ко мне так потянулись.

— Не переживай, Марта, — сказала я твёрдо. — Бабушка мне книгу оставила. Всё записано. Я разберусь. А пока — вот, держи мазь.

Я порылась в корзине и достала горшочек с мазью от болей в суставах — ту самую, что нашла в шкафу. Протянула Марте.

— Вот. Мазь. Бабушкина. Разогревающая. Натри на ночь и шерстью обмотай.

Марта взяла горшочек, повертела в руках, понюхала.

— Лукерьина работа, — сказала она тихо. — Сразу видно. Спасибо тебе, Алевтина. Ты это... если что надо будет — ты скажи. Мы все Лукерью уважали. И тебя не оставим.

— Мне бы кур, — сказала я прямо. — Несушек. И яиц. И молока, если есть.

— Ой, да чего ж не дать! — Марта даже руками всплеснула. — У меня как раз молодки есть, три штуки. Я тебе их принесу сегодня же. И яиц принесу. И молока от соседки передам — у неё коза.