Вода была прозрачная. Я видела, как ходят рыбы — мелкие, серебристые, с чёрными полосками на спинках. Они кружили вокруг наживки, но не клевали. То ли червяк был невкусный, то ли рыба здесь сытая. А потом из глубины выплыла она.
Рыбина.
Огромная. Размером с половину меня. Спина тёмная, почти чёрная, бока серебристые, с розоватыми полосами. Хвост широкий, как веер, плавники — полупрозрачные, с розовой каймой. Она шла медленно, величественно, как подводная царица. Я замерла, боясь дышать.
— Ничего себе, — прошептала я. — Вот это зверюга. Интересно, это форель местная? Или кит недоразвитый? И сколько в ней килограмм? Десять? Двенадцать?
Я смотрела на неё и уже прикидывала в уме. Уха. Наваристая, жирная, с лучком и зеленью. Или зажарить? С корочкой, на сале, которое Игнат принёс. А можно и так и так — рыбина большая, на всё хватит. Голова и хвост в уху, филе — на сковороду. А если ещё картошечки молодой с огорода...
И тут рыбина прыгнула.
Прямо из воды, свечой — огромная, сверкающая, с распахнутыми плавниками. Я даже вскрикнуть не успела. Она врезалась мне в плечо — удар был такой, что я опрокинулась навзничь, перекувыркнулась через голову и покатилась по пригорку. Земля, трава, небо, вода — всё смешалось. Я рухнула в озеро, подняв тучу брызг.
Вынырнула, отплёвываясь. В ушах звенело. Волосы облепили лицо, в них запуталась водоросль. Я откинула мокрые пряди и огляделась.
На берегу, на том самом месте, где я только что сидела, била хвостом рыбина. Здоровая. Огромная. Серебристая. Она шлёпала хвостом по траве и, кажется, сама была удивлена не меньше меня.
Я посмотрела на неё. Потом на себя — мокрая, в облепившей тело рубахе, босая. Потом снова на неё.
И расхохоталась.
Смех душил меня, выплёскивался через край, летел над озером. Я хохотала и не могла остановиться. Смеялась над рыбиной, которая сама выпрыгнула на берег. Над собой — сижу, понимаешь, планёрку в голове провожу, а тут рыба-самоубийца. Над всем этим миром — с цветными звёздами, с магами земли и водницами.
— Ты что ж это, милая, — сказала я сквозь смех, — сама решила на ужин пойти? Пожалела старушку? Так я не старушка. Я теперь вон какая — молодая, красивая. Сама кого хочешь поймаю. А ты, выходит, решила мне помочь?
Рыбина стукнула хвостом, будто отвечая. Я выбралась на берег, отжала подол рубахи и подошла к ней.
Она была здоровая. Очень. Кило десять, не меньше. Серебристая, с розоватыми полосами на боках — действительно похожа на форель, только крупнее и шире в спине. Местный вид. Чешуя переливалась на солнце, глаза были круглые, тёмные, удивлённые.
— Ладно, — сказала я. — Спасибо тебе, рыба. Ты сама пришла, я тебя не ловила. Значит, судьба.
Я подхватила её обеими руками. Рыбина была скользкая — пальцы соскальзывали, чешуя царапала кожу. Пришлось прижать её к груди, как младенца. Она была ещё живая — била хвостом, извивалась, норовила вывернуться. Я чуть не уронила её дважды, пока тащила к дому. Хвост хлестал меня по ногам, чешуя сыпалась на траву. Мы, наверное, представляли собой живописное зрелище: мокрая девица в облепившей рубахе тащит рыбину размером с половину себя и разговаривает с ней вслух.
— Не брыкайся, — приговаривала я. — Всё равно уже. Давай, давай, не позорься перед соседями. Хотя соседей нет, это плюс.
Дотащила. Бросила на траву у порога. Отдышалась. Поясницу ломило, руки дрожали. Рыбина на траве затихла.
— Так, — сказала я. — Теперь надо это всё разделать. Нож есть. Доска есть. Умею ли я разделывать рыбу? В теории — да. В той жизни у меня руки были — ого-го. Сильные, умелые, с железной хваткой. Я ими не только рыбу — я трубы гнула. В переносном смысле, но близко к тексту. А это тело...
Я взяла нож и попробовала счистить чешую. Нож вывернулся в пальцах, соскользнул. Чешуя брызнула в стороны, но не счистилась, а размазалась. Я попробовала снова. Рука уставала быстро — запястье слабое, пальцы тонкие, хватка как у котёнка.
— Тонкое, звонкое, — пробормотала я. — Как колокольчик. Только колокольчики рыбу не разделывают.
Практика оказалась делом грязным, шумным и долгим. Пахло рыбой, озерной водой и чем-то сладковатым. Я возилась почти час. Дважды чуть не порезалась. Один раз всё-таки порезалась — нож соскользнул, оставил царапину на большом пальце. Кровь пошла. Я зализала её и выругалась сквозь зубы. В прошлой жизни я бы эту рыбину за пятнадцать минут разделала. А тут — целая эпопея. Это тело надо было учить всему заново. В голове — опыт, в руках — пустота. Но ничего. Научим. Не впервой.
Через час рыбина была разделана. Голова — огромная, с удивлёнными глазами — отправилась в котелок. Хвост и плавники — туда же, на уху. Филе я нарезала крупными кусками, натёрла солью. Часть оставила на ужин, часть завернула в чистую тряпицу и отнесла в погреб — холодную яму за домом, выложенную камнем. Потроха и чешую закопала в огороде, под яблоней. Удобрение.
Потом пошла в огород. Картошка была — молоденькая, мелкая, но уже съедобная. Я накопала с десяток клубней, стараясь не повредить корни остальных кустов. Вымыла в колодце, почистила — кожура сходила легко, тонкая, розоватая. Бросила картошку в котелок к голове и хвосту. Добавила луковицу из бабкиных запасов — маленькую, сморщенную, но ядрёную. Пучок зелени с грядки — укроп, или что-то похожее на укроп. Соли не пожалела.
Котелок закипел. Я подбросила дров, поправила заслонку и села на пороге ждать.
Запах поплыл над двором — густой, наваристый, рыбный. С луковой сладостью, с укропной свежестью. У меня закружилась голова от голода. Я сидела на пороге, обхватив колени руками, и вдыхала этот запах. Желудок сводило. Я не ела толком уже три дня, а может, и больше.
— Вот это я понимаю, — сказала я. — Уха из форели-переростка с молодой картошечкой. Ресторан «Озёрный Угол». Мишленовская звезда, честное слово. Отдельный приз — за самостоятельную доставку ингредиента.
Когда уха была готова, я сняла котелок с огня, налила в миску и села за стол. Первая ложка обожгла язык. Я зашипела, подула, попробовала снова. Вкус был — не передать. Наваристо, сытно, душисто. Картошка таяла во рту. Рыба разварилась, мясо легко отходило от костей.
Я съела две полные миски. Потом ещё половинку. Потом поняла, что объелась, и откинулась на спинку стула.
— Жить можно, — констатировала я. — С такой рыбой — жить можно.
Остатки ухи я убрала в погреб. Посуду вымыла у колодца. Потом села на пороге, глядя на озеро. Солнце уже перевалило за полдень. Вода стала золотой.
Потом я пошла в дом и взялась за книгу.
Травник бабки Лукерьи оказался толковым. Я села за стол, зажгла свечу — в доме было темновато, — и начала читать. Рецепты были записаны аккуратным, убористым почерком. Настойка от кашля. Мазь от ожогов — воск, масло, травы. Отвар для полоскания горла. Как отличить ядовитую ягоду от съедобной — с рисунками, очень подробно. Как очистить воду, если нет колодца — углём и песком, слоями. Как найти родник по траве — оказывается, есть такие травы, которые растут только там, где близко вода.
Я читала и думала о том, что бабка Лукерья была бы хорошим инженером. Системный подход, внимание к деталям, всё записано, всё проверено. Никакой мистики. Чистая практика. Жаль, что мы не встретились. Кажется, мы бы поладили. Хотя — кто знает. Может, и встретились. Может, она сейчас смотрит на меня откуда-то и качает головой. «Внучка, ты чего творишь?»
Я отложила травник и потянулась. Поясница затекла. Я встала, размялась и решила осмотреть бабкину комнату. Всё равно делать было нечего, а свет ещё был.
Комната была небольшая, с окном на огород. Кровать застелена покрывалом — тёмно-красным, с вышивкой. На подушке — наволочка с кружевом. У стены — шкаф. Высокий, тёмного дерева, с резными дверцами. Я открыла его.
Внутри пахло сушёными травами, старостью и чем-то ещё — может, духами. На полках лежали стопки ткани, мотки ниток, коробочки с пуговицами. Платки — шерстяные, ситцевые, один даже шёлковый, вылинявший. Передники. Нитки бус. Старые башмаки. Всё было аккуратно сложено, переложено сушёной лавандой от моли.
