— А что вы понимаете в сметах, — ответила я. — Вы куры. Ваше дело — привыкать к сараю. И петуха вам надо найти. Будет вам жених. Всем по очереди.

Я отложила уголёк и вымыла руки. Вода в колодце была холодной, пахла мятой. Я плеснула в лицо и вдруг замерла.

Капли задержались на коже. Не скатились сразу, а повисли, как будто раздумывая.

Я смотрела на них. Они смотрели на меня — если можно так сказать о каплях. Потом медленно, очень медленно стекли вниз.

— Интересно, — пробормотала я. — Очень интересно. Надо будет потом проверить. Когда время будет.

Но думать об этом сейчас не было времени. Сначала — город. Сначала — трубы. Сначала — душ и унитаз.

Остальное — потом.

Я вернулась в дом, достала бабкину книгу и начала изучать раздел о травах для аптекарской лавки. Если я собираюсь в город — надо подготовить товар.

В город я отправилась с рассветом.

Собралась основательно: надела выходное платье — то самое, тёмно-синее, с вышивкой, — заплела волосы в тугую косу и уложила вокруг головы. В корзину сложила пучки сушёных трав, горшочки с мазями и настойками, бабкин травник — на случай, если аптекарь захочет проверить рецептуру. Деньги — серебро и медь — зашила в потайной карман нижней юбки. Золотой спрятала отдельно, за подкладку корсажа. Не потому что не доверяла людям, а потому что привыкла: деньги любят тишину.

Телега нашлась у мельника Олафа. Он как раз собирался в Данвир — развезти муку по заказчикам. Олаф был мужик угрюмый, но надёжный. Говорил мало, дело знал. Лошадь у него была старая, но крепкая — мерин по кличке Дымок. Телега скрипела, но держалась.

— Подвезу, — буркнул Олаф, когда я спросила. — За лечение. Спина у меня теперь — как новая. Садись.

Я села на мешки с мукой, поставила корзину на колени, и мы тронулись.

Ехали долго, с одной остановкой — напоить лошадь. Дорога была пыльная, но накатанная. Поля, рощи, хутора — мелькали и оставались позади. Я дремала, привалившись к мешкам. Олаф молчал, только иногда понукал Дымка.

К полудню въехали в Данвир.

Олаф высадил меня у рыночных ворот.

— Я по заказчикам, — сказал он. — К вечеру управлюсь. Встретимся здесь же, у ворот, как солнце сядет. Успеешь?

— Успею, — сказала я. — Мне много времени не надо.

И пошла искать аптеку.

Город встретил меня шумом, дымом и запахом. Запах был сложный: уголь, железо, речная вода, навоз, жареное мясо, пряности. Улицы были мощёные — булыжник, плотно пригнанный, с водостоками по бокам. Я сразу отметила водостоки. Но что меня порадовало ещё больше — водосточные трубы на крышах. Сливы. Настоящие, металлические, с желобами под карнизами. Дождевая вода не лилась на головы прохожих, а уходила в подземные каналы. Значит, канализация здесь не просто канава вдоль улицы, а система. Уже легче. Уже есть с чем работать.

Окраины выглядели ожидаемо: мастерские, склады, телеги, грузчики, крики, лай собак. Дома каменные, двухэтажные, с узкими окнами. Вывески — деревянные, крашеные: «Кузница», «Ткацкая мастерская», «Скорняк», «Аптека». Аптека. Туда мне и надо.

Аптека нашлась на углу Рыночной площади. Здание добротное, с зелёной вывеской и ступкой на ней. Внутри пахло травами, спиртом и чем-то горьким. За прилавком стоял сухой старик в очках — настоящих, стёкла в тонкой металлической оправе, с дужками, заходящими за уши. Я мысленно поставила плюсик: очки — это оптика, оптика — это наука. Если здесь умеют шлифовать линзы и делать оправы — значит, город не совсем дремучий. Значит, есть шанс, что и с металлом работают на уровне.

— Добрый день, — сказала я, ставя корзину на прилавок. — Я — Алевтина, внучка Лукерьи-травницы из Озёрного Угла. Бабушка умерла, дело перешло ко мне. Вот товар.

Старик поправил очки и заглянул в корзину. По очереди достал горшочек с мазью, пучок ромашки, настойку. Понюхал. Помолчал. Потом взял бабкин травник — я дала ему полистать.

— Лукерью знал, — сказал он наконец. — Хорошая была травница. Рецепты точные. Качество — лучшее в округе. Беру всё. По обычной цене.

Он назвал сумму в серебре. Я мысленно перевела в свою смету — выходило прилично. Не золотой, но ползолотого. Торговаться не стала. Опыт подсказывал: с аптекарями лучше дружить.

Деньги перекочевали в мой потайной карман. Корзина опустела. Я попрощалась и вышла на улицу.

Теперь — погулять. Посмотреть город. И заодно узнать цены.

Я шла по улицам, заглядывала в лавки, приценивалась ко всему подряд. Не потому, что собиралась покупать, — просто хотела понять уровень цен. Сколько стоит ткань? Сколько стоит обувь? Сколько стоят гвозди, свечи, посуда, бумага?

В скобяной лавке я узнала, что моток бечёвки — медяк. Гвозди — два медяка за дюжину. Молоток — серебрушка. Ножовка по металлу — полторы серебрушки. Бак деревянный, обитый металлом — две серебрушки. Я запоминала, складывала в уме, пересчитывала.

В ткацкой лавке приценилась к полотну. Простой лён — три медяка за локоть. Шерсть — серебрушка. Шёлк — золотой. Я вздохнула и вышла. Шёлк мне пока не по карману.

В посудной лавке узнала, что глиняный горшок стоит пару медяков. Медный котелок — серебрушку. Фаянсовая чашка — две серебрушки. Я вспомнила свой глиняный кувшин дома и мысленно его оценила. Ничего, хороший кувшин. Ещё послужит.

На рынке приценилась к еде. Мука — медяк за меру. Масло — три медяка. Сыр — медяк за головку. Яйца — медяк за пяток. У меня дома, считай, целое состояние лежит. Если пересчитать в яйцах. Я усмехнулась и пошла дальше.

Между делом я спрашивала про трубы.

— Медные трубы? Где купить? — спросила я у торговца скобяными товарами.

— В кузнечном ряду, — ответил он. — Там кузница есть, где маги работают. Огневик и металлист. Они трубы делают — любые. Дорого, правда. Но качество — лучше не бывает.

Я поблагодарила и пошла в кузнечный ряд.

Четыре кузницы стояли бок о бок, из открытых дверей валил жар, пахло окалиной и углём. Обычные кузницы я прошла мимо — там стучали молоты, и работали обычные кузнецы. Я искала ту самую. Где маги.

Нашла. Она была дальше всех, в конце ряда — большая, с широкими воротами. Я подошла и заглянула внутрь.

И замерла на пороге.

В кузнице работали двое. Первый — здоровенный мужик в прожжённом фартуке — стоял у горна. Но горн не горел. Не было ни углей, ни мехов, ни пламени. Мужик просто держал ладони над куском руды — и руда плавилась. Сама. Становилась мягкой, оранжевой, текла, как воск. От жара дрожал воздух, но сам мужик даже не потел.

Второй — пониже, потоньше, с длинными пальцами — подхватил расплавленный металл голыми руками. Голыми. И начал вытягивать его. Прямо пальцами, как тесто. Металл послушно тянулся, истончался, превращался в трубу — ровную, гладкую, без единого шва. Ни молота, ни наковальни. Только руки.

Я стояла и не могла отвести взгляд.

Вот он, огневик. Не теплотехник. Не специалист по печам. Человек, который плавит руду ладонями. Без огня. Без оборудования. Просто — раз, и металл течёт.

А второй — маг металла. Землевик, который работает не с камнем, а с металлом. Которому не нужен молот. Который формует трубу пальцами, как я в детстве лепила из пластилина.

У меня внутри всё рухнуло.

Вся моя стройная теория. Архитекторы. Материаловеды. Гидрологи. Учёные с абсолютным слухом. Какой, к чёрту, абсолютный слух? Это же настоящая магия. Самая что ни на есть. Плавить руду ладонями. Тянуть металл пальцами. Это не наука. Это вообще за гранью того, что я могу объяснить.

— Госпожа? — окликнул меня кто-то.

Я моргнула. Огневик и металлист уже закончили работу и смотрели на меня. Труба — готовая, медная, блестящая — лежала на верстаке.

— Вы что-то хотели? — спросил маг металла. Голос у него был обычный, даже скучающий.

— Я... — голос у меня сел. Я прокашлялась. — Я хотела узнать цену на трубы. Медные. Десять локтей.

Маг переглянулся с огневиком.

— Десять локтей? Три серебрушки, — сказал он. — Если готовые. Если под заказ — четыре.