Торвальд загорелся сразу. Гуннар кивнул.

Они вплавили в бак огненную жилу, чтобы вода грелась. Торвальд вытянул металл так, чтобы тепло расходилось равномерно. Я подвела трубы к кухне и к туалету. Через несколько дней в доме появилась раковина с тёплой водой и унитаз со смывом.

Когда я открыла кран и из него потекла тёплая вода, я едва не расплакалась. Как же этого не хватало!

Вся деревня потом приходила посмотреть. Женщины ахали, мужики качали головами. Дети лезли крутить кран.

А потом приехали солдаты.

Их было десять. В королевских цветах, на конях, с оружием. Во главе — офицер с гербом на плаще.

Он не объяснил ничего. Просто приказал. Нас — меня, Гуннара и Торвальда — усадили в повозку. Рудольфа тоже. Отдельно.

— Куда нас везут? — спросила я.

— В столицу, — коротко ответил офицер. И больше не сказал ни слова.

Всю дорогу мы молчали. Я смотрела на уплывающую за спину деревню и чувствовала, как внутри нарастает холодная, спокойная решимость. Никто не объяснил, за что нас арестовали. Никто не сказал, что будет дальше. Но я знала: это Морган. Это граф. Это князь. Они дотянулись до нас даже здесь.

Гуннар сидел рядом, сжав кулаки. Торвальд — напротив, мрачный, как туча.

— Это из-за указа, — тихо сказал он.

— Не только, — ответила я. — Это из-за всего. Из-за правды. Из-за того, что мы посмели.

— И что теперь? — спросил Гуннар.

— Теперь — столица, — сказала я. — А там посмотрим. Вода камень точит. И не такие крепости пробивала.

Он взял меня за руку. Тёплую. Живую. Свою.

Я смотрела вперёд, на дорогу. Где-то там, впереди, была столица. И правда. И, возможно, наш последний бой. Но я не боялась. Вода всегда находит дорогу.

Всю дорогу Рудольф читал.

Он сидел в углу повозки, прижимая к груди какую-то потрёпанную книгу, и беззвучно шевелил губами. Я сначала не обращала внимания, но на второй день заметила, что он стал белее мела.

— Что это у тебя? — спросила я.

— Уложение о наказаниях, — прошептал он. — Я на всякий случай взял. Чтобы... подготовиться.

— И что там?

Рудольф поднял на меня глаза. В них был ужас.

— Нас казнят, — сказал он. — Подделка королевских документов. Оскорбление короны. Сговор. Если докажут — казнят.

— Не докажут, — ответила я.

— Откуда ты знаешь?!

— Знаю, — я отвернулась к окну. — И не мешай.

На самом деле уверенности не было. Но показывать страх — последнее дело. Я смотрела на дорогу, на серое небо, на проплывающие мимо поля и думала. Думала о том, что ждёт нас в столице. О том, что Морган наверняка уже подготовил ловушку. И о том, что я обязана из неё выбраться.

В столицу мы приехали к вечеру.

Но нас привезли не в тюрьму.

Карета остановилась у высокого каменного особняка с коваными воротами. Офицер открыл дверцу, помог мне выйти. Стража выстроилась по обе стороны. Нас — меня, Гуннара, Торвальда и Рудольфа — провели внутрь и рассадили по комнатам. Комнаты были чистые, тёплые, с нормальными кроватями.

— Что происходит? — спросил Торвальд, когда дверь за охранником закрылась.

— Не знаю, — ответила я. — Но, похоже, казнь откладывается.

Нас кормили. Регулярно. Вкусно. Охраняли, но не обижали. Три дня мы терялись в догадках. Гуннар молчал. Торвальд шутил, но шутки у него становились всё мрачнее. Рудольф забился в угол и читал своё уложение, как молитву.

На третий день к нам пришёл человек.

Невысокий, в тёмно-синем камзоле, с печатью на груди. Держался он спокойно, вежливо. Поклонился.

— Господа и дамы, — сказал он. — Вас вызывают на королевский суд.

— В каком качестве? — спросила я.

— Свидетелей, — ответил он. — Прошу следовать за мной.

Свидетели. Я выдохнула. Это меняло всё.

Нас перевели в большое здание с колоннами. Королевский суд. Главный зал был огромный. Скамьи для зрителей, барьеры, а вверху — возвышение, где сидели судьи. В париках. В мантиях. Строгие, как приговор.

Когда нас ввели, в зале уже было полно народу. Люди переговаривались, оглядывали нас. Я шла с прямой спиной, не глядя по сторонам. Внутри всё дрожало, но лицо оставалось спокойным. Инженерная привычка: держать лицо, что бы ни творилось внутри.

Первым привели некроманта.

Моргана.

Он вошёл под конвоем. Высокий, согбенный, с ледяными глазами. От него по-прежнему тянуло холодом, даже здесь, в тёплом зале. Он не смотрел на меня. И правильно делал.

И тут я поняла.

Мы — свидетели.

Судьи спрашивали меня про свадьбу. Как меня похитили. Как держали в подвале. Как вели к алтарю. Я отвечала чётко, коротко. Вода во мне молчала, но я чувствовала её — она была рядом, готовая поддержать.

Потом спрашивали Рудольфа. Он лепетал, путался, но в целом показал правду. Его трясло, но он не врал.

Потом привели графа.

Толстенького. Лысенького. С бегающими глазками. Он был бледен и всё время вытирал лоб платком. Судьи спрашивали про указ. Про мага огня. Про рудники.

Мы сказали, что ничего не было.

Что граф сам испугался жалобы. Что он отдал мага добровольно. Что мы не подделывали никаких документов.

Граф закричал.

— Они лгут! — визжал он. — Они подделали указ! Они обманом вытащили мага! Они всё подстроили!

Но ему не поверили.

Потому что у нас было письмо. Письмо моих родителей. И показания вышибалы. И показания Рудольфа. И молчаливое, холодное сияние правды, которое висело в зале, как свет.

Потом привели князя.

Высокий, породистый, в богатом плаще. Родственник короля. Он держался гордо, но глаза бегали. Судьи попросили рассказать, как нашли письмо. Как узнали про залежи. Про рудники. Про смерть Марины-водницы и Орена-землевика.

И я рассказала.

Тихо. Спокойно. По словам.

— Они нашли залежи. Князь узнал. Не хотел делиться с короной. Сковал их. Отправил на рудники. Они сбежали. Погибли в Чёрном лесу. В землянке. В антимагических наручниках.

Зал молчал.

Князь побледнел. Хотел что-то сказать, но судьи остановили его.

Потом совещание. Потом приговор.

Граф. Князь. Некромант.

Все трое осуждены.

А нас отпустили.

Мы вышли из здания суда на свет. Солнце светило. Люди шли мимо, занимались своими делами. Я стояла на ступенях и не могла поверить.

— Всё? — спросил Торвальд.

— Всё, — ответила я.

— Нас отпустили? — Рудольф всё ещё дрожал.

— Отпустили, — кивнула я.

Гуннар взял меня за руку.

— Теперь куда? — спросил он.

— Праздновать, — ответила я. — В ресторан. Устала от каши и допросов. Хочу уху. Тройную.

Рудольф поперхнулся.

— В ресторан? После суда?

— Именно после суда, — сказала я. — Надо отметить, что мы живы. И что справедливость, оказывается, существует.

Мы нашли приличный ресторан. Заказали уху, жареную рыбу, вино. Я ела и чувствовала, как отпускает внутри. Гуннар сидел рядом, тёплый, живой. Торвальд шутил, и Рудольф впервые за долгое время улыбался.

А потом мы пошли к Рудольфу.

В его квартиру. Ту самую, где всё началось. Где я когда-то примеряла платья и спорила из-за комнаты.

— Ну, — сказал Рудольф, открывая дверь, — добро пожаловать.

Внутри было пыльно, но уютно. Я прошла по комнатам, остановилась у окна.

— Завтра — домой, — сказала я. — В Озёрный Угол.

— А сегодня? — спросил Гуннар.

— А сегодня — спать, — ответила я. — Просто спать. Без стражи. Без судей. Без наручников.

Он обнял меня сзади, уткнулся лицом в волосы.

— Я с тобой, — прошептал он.

— Знаю, — ответила я. — И я с тобой. Всегда.

Город за окном затихал. Где-то вдали зажигались цветные звёзды. И впервые за очень долгое время я чувствовала покой.

Письмо от короля принесли утром.

Мы только позавтракали у Рудольфа — хлеб, сыр, мята, — когда в дверь постучали. Рудольф открыл и вернулся бледный, с конвертом в руках. Конверт был плотный, с королевской печатью. Той самой, которую я когда-то вытравила муравьями с его грамоты.