Царник отключил питание лифта и запер пожарный выход, ведущий на лестницу. Он делает это не из соображений безопасности, а по причине глубокой неприязни ко всем, кто арендует помещение. Я уже давно сделала себе копии ключей от лифта и от двери на лестницу, но на этот раз решила воспользоваться лестницей. Связываться с нашим лифтом слишком рискованно: мне вовсе не улыбалось просидеть в нем семнадцать часов – до семи утра следующего дня.

Поднявшись в свой офис, я попыталась дозвониться Мюррею Райерсону из «Геральд стар». Его не было ни на работе, ни дома. Я оставила свое сообщение в обоих местах и стянула чехол со старой пишущей машинки «Оливетти», которая принадлежала еще моей матери. Я пользовалась ею для того, чтобы печатать счета и письма. Это был один из немногих предметов, которые достались мне в наследство от мамы. Присутствие этой машинки согревало меня все шесть лет, что я училась в университете в Чикаго. Даже теперь я не могла сменить ее на компьютер, не говоря уже об электрической пишущей машинке. Помимо всего прочего, печатание на этой машинке укрепляет мышцы кисти.

Я как следует обдумала текст и начала печатать.

Я подписалась под письмом и сделала пять копий – единственной моей уступкой современности был настольный копировальный аппарат. Одну копию я положила в папку с надписью «Фризелл» и поставила ее туда, где хранились дела моих клиентов. Второй экземпляр я запечатала в конверт – для Мюррея. Еще четыре я собиралась доставить лично: три – в фирму Дика, один – для самого Дика, один – для Тодда и еще один – для Лея Уилтона, одного из старших партнеров, которого я знала. Оригинал был адресован в «Чикаго лойер».

После этого я приехала к новому зданию на Ла-Салль, куда в прошлом году переехала компания «Кроуфорд, Мид». Это было одно из моих любимых зданий в этой части города, с закругленным фасадом цвета янтаря, который повторял очертания линии горизонта на закате. Я не отказалась бы иметь здесь офис. Этот пункт был вторым в моем списке приобретений после новой пары кроссовок.

Охранник в холле досматривал по телевизору тот матч, который я смотрела в баре Пола. Он махнул мне, чтобы я расписалась в списке посетителей, но после этого его уже нисколько не заботило, что я делаю, лишь бы я не отрывала его от финала игры. На этаже работал только один лифт. Его кабина была обита бледно-оранжевой тканью, чтобы гармонировать с янтарной отделкой самого здания. Лифт поднял меня на тридцатый этаж, что заняло секунд двадцать.

Из прежней штаб-квартиры «Кроуфорд, Мид» перевезла сюда резные деревянные двери. Как только вы видели эти массивные двери, утопленные в стенах, обтянутых мягкой серой материей, вы сразу понимали, что вам придется заплатить не менее трех сотен долларов в час за привилегию шепотом повиниться в своих грехах перед теми первосвященниками, что находятся за этими дверями.

Двери были закрыты. Я хотела было достать свою отмычку и лично положить свои послания на столы их адресатам, но в дальнем конце, за дверью, услышала приглушенные голоса. Несомненно, молодые кадры трудятся не покладая рук, стараются внести свой вклад в благосостояние фирмы. В двери не было прорези для писем. Я облизала края конвертов и прилепила их к двери так, чтобы сразу бросались в глаза напечатанные на них имена Дика, Тодда и Лея Уилтона, подчеркнутые красным. Я чувствовала себя Мартином Лютером, сражающимся с папой в Виттенберге.

Контора «Чикаго лойер» была закрыта. Опустив оригинал письма в прорезанное в двери отверстие для почты, я решила, что заработала свой обед. На обратном пути я остановилась у супермаркета, купила фрукты, свежий йогурт и говяжью вырезку и цыплят, чтобы положить их в морозильник. Кроме того, в рыбном отделе была свежая, аппетитно выглядевшая лососина. Я купила две порции, поджарила и пригласила мистера Контрераса пообедать со мной на маленькой задней веранде.

Прежде чем представить ему отчет о поисках Митча Крюгера, я должна была рассказать о собаках миссис Фризелл. Услышав мой рассказ, он рассердился и расстроился одновременно.

– Я знаю, что вы считаете, будто я не могу справиться с Пеппи, но почему вы не могли взять сюда тех собак? Они бегали бы на заднем дворе и никому бы не мешали.

Когда он закончил, я чувствовала себя страшной негодяйкой. Я должна была устроить их получше. Я просто не ожидала, что Тодд Пичи зайдет так далеко и сделает все настолько быстро и жестоко.

– Мне очень жаль, – виновато проговорила я. – После всех тех лет, что мне приходилось работать со всей людской грязью и гадостью, я должна была предвидеть, как они с Крисси могут поступить. Просто никогда не ждешь, что подобное может произойти рядом с тобой.

Он ласково похлопал меня по руке:

– Да, дочка, я знаю. Мне не следовало так на вас набрасываться. Просто я подумал о тех бедных беспомощных зверях… а ведь это могли бы оказаться Пеппи и ее щенки. Но я не хочу укорять вас больше, чем вы сами себя корите. Что вы собираетесь делать? С этими Пичи, я хочу сказать.

Я рассказала ему, что сделала сегодня днем. Он был разочарован: он надеялся, что я предприму что-нибудь более решительное и жесткое. В конце концов он согласился, что мы должны действовать осторожно и не переступать закон. После нескольких бокалов граппы он ушел помрачневший, но не такой разъяренный, как я опасалась.

В понедельник утром я хотела в первую очередь заехать в отдел суда по утверждению завещаний, но прежде чем прозвенел будильник, Дик разбудил меня своим звонком. Было еще только половина восьмого. Его четкий, отрывистый баритон ударил мне в уши, прежде чем я успела проснуться настолько, чтобы понять, что происходит.

– Подожди, Дик. Ты меня разбудил. Можно, я перезвоню тебе через десять минут?

– Нет, нельзя, черт тебя побери! Как ты посмела приклеить конверты к двери нашего офиса? Неужели никто никогда не говорил тебе, что существует почта?

Я села в постели и протерла глаза:

– Ах так, тебя не устраивает не их содержание, а то, что кто-то прикоснулся к священным дверям фирмы? Ну что ж, я приду с тряпкой и порошком и вычищу их до блеска.

– Нет, черт возьми, меня как раз не устраивает содержание. Как ты смеешь выносить на всеобщее обозрение совершенно частное дело? К счастью, я пришел до того, как здесь появился Лей, и забрал его копию…

– Как хорошо, что я принесла их лично, – перебила я его. – Тебе бы светил арест за вскрытие чужой почты вместо простого обвинения в невоспитанности за то, что ты читаешь чужие письма.

Он продолжал, не обращая внимания на мою реплику:

– Я позвонил Августу Дикерсону из «Лойера». Он мой личный друг. Думаю, что могу рассчитывать на то, что ему удастся перехватить любые упоминания о частных делах Тодда.

– Почему ты просто не скажешь «запретить»? – раздраженно спросила я. – Раз ты еще не вырос из того возраста, когда тебе нужно было демонстрировать, как много ты знаешь блестящих юридических терминов? Ты напоминаешь мне тех врачей с северо-запада, которые всегда надевают свои докторские мантии, когда отправляются через улицу в бакалейную лавку… Неужели ты в самом деле можешь помешать «Чикаго лойер» напечатать мое письмо? А как насчет «Геральд стар»? Маршал Таунли тоже твой личный друг? Или он только клиент «Кроуфорд, Мид»? – Таунли был главным редактором газеты.

– Ты знаешь, что я не могу разглашать список наших клиентов, – отрезал он.