Я взглянул на часы. Без четверти семь. Из окна было видно, что на скамейке все еще кто-то сидит. Я заметил пару ботинок и короткую тень, падающую на полоску песка. Пригладив волосы, я вышел наружу.

Иные заводят знакомство с величайшей легкостью. Иные обладают некоей таинственной гибкостью ума, которая позволяет им быстро приспосабливаться к ходу мыслей незнакомца. Они мгновенно проникаются его интересами. Они улыбаются. Незнакомец улыбается в ответ. Следует обмен репликами. Не проходит и минуты, как они уже друзья, мило болтающие о разных пустяках.

Я такого дара лишен. Сам я первым вообще разговор не начинаю, ко мне должны обратиться. Но даже в этом случае волнение, помноженное на страстное желание выглядеть доброжелательным, порождает либо чопорность, либо, напротив, чрезмерную развязность. В результате незнакомцы находят меня либо человеком замкнутым и высокомерным, либо ожидают какого-нибудь подвоха с моей стороны.

Тем не менее, спускаясь по каменным ступеням к пляжу, я твердо решил, что хоть раз попробую избавиться от своей застенчивости. Следует быть открытым и добросердечным, надо придумать что-нибудь забавное, затеять разговор, вести себя непринужденно. Это работа.

Маленький пляж уже полностью был в тени, и легкий ветерок с моря раскачивал кроны деревьев; впрочем, было все еще тепло. За спинками лежаков можно было увидеть две мужские и две женские головы; спустившись до конца лестницы, я услышал, что их обладатели пытаются говорить друг с другом по-французски.

Я прошел несколько шагов по песку, уселся неподалеку от лежаков рядом с козлами, на которых красили какой-то ялик, и устремил взгляд в море.

Бегло посмотрев в ту сторону, я увидел, что ближе всего ко мне сидят молодой человек лет двадцати трех и девушка лет двадцати. Они были в купальных костюмах, и наверняка именно их загорелые ноги я видел нынче утром с террасы. Судя по их французскому, это были американцы, Уоррен и Мэри Скелтон.

Двое других сильно отличались от них: это была пожилая и очень тучная пара. Помнится, их я уже видел. У мужчины было лоснящееся лунообразное лицо и торс, напоминающий издали почти идеально сферическую форму. Отчасти такому впечатлению способствовали темные брюки с короткими и узкими штанинами. Пояс, и без того высокий, благодаря тугим подтяжкам облегал его круглое тело едва ли не на уровне подмышек. В брюки была заправлена тенниска с расстегнутым воротом, куртки на нем не было. Он словно сошел с карикатур «Симплициссимуса». Его жена — а это явно были швейцарцы — оказалась чуть повыше его и выглядела очень неопрятно. Она все время смеялась, а когда не смеялась, то казалось, что вот-вот засмеется. Муж от жены не отставал. Оба производили впечатление людей простодушных и непринужденных, как дети.

Похоже, Скелтон пытался объяснить герру Фогелю суть американской политической системы.

— Il y a, — терпеливо растолковывал он, — deux parties seulement, les Républicaines et les Democrates.[202]

— Oui, je sais bien, — живо перебил его герр Фогель, — mais quelle est la différence entre les deux? Est-ce-que les Républicaines sont des socialistes?[203]

Молодые американцы издали вопль ужаса. Швейцарцы радостно захохотали. За дело взялась мисс Скелтон. Впрочем, ее французский был не многим лучше, чем у брата.

— Mais non, Monsieur. Ces sont du droit — tous les deux. Mais les Républicaines sont plus au droit que les Democrates. Ca c'est la différence.[204]

— Il n'y a pas de socialistes aux Etats-Unis?[205]

— Oui, il у a quelques-uns mais on s'appelle.[206] — Она споткнулась и беспомощно повернулась к брату. — Слушай, как будет по-французски «радикалы»?

— Попробуй так и сказать: radicals.[207]

— On s'appelle radicals, — с сомнением в голосе договорила девушка.

— Ah oui, je comprend,[208] — кивнул герр Фогель и быстро передал смысл сказанного жене на немецком.

Фрау Фогель осклабилась.

— Говорят, — продолжал ее муж на своем убогом французском, — что во время выборов решающую роль играют гангстеры (гарнгстиерс, в его огласовке). Это что — вроде как партия центра? — Сказано это было с видом человека, переводящего ни к чему не обязывающий разговор на серьезные рельсы.

Девушка беспомощно усмехнулась. Ее брат, набрав в грудь побольше воздуха, принялся с величайшим тщанием объяснять, что к чему, и, к явному изумлению герра Фогеля, выяснилось, что девяносто девять процентов жителей Соединенных Штатов в жизни не видели гангстера, а покойный Джон Диллинджер — далеко не типичный гражданин этой страны. Но его французский скоро иссяк.

— Il у a, sons doute, — признал он, — une quantité de… quelque.[209] Мэри, — жалобно сказал он, — как, черт возьми, будет по-французски «взяточник»?

Вот тут-то удача мне и улыбнулась. Возможно, преподавание вырабатывает некий учительский импульс, что-то вроде чувства голода или страха, которые стоят превыше любых социальных ограничителей.

— Chantage — вот подходящее слово, — подсказал я.

Все повернулись ко мне.

— О, спасибо большое, — сказала девушка.

У ее брата загорелись глаза.

— Вы что, по-французски говорите так же свободно, как по-английски?

— Да.

— В таком случае, — с некоторым металлом в голосе сказал он, — не откажите в любезности объяснить этому недоумку слева от нас, что слово «гангстер» в Америке пишется со строчной буквы, а в конгрессе они не представлены. По крайней мере в открытую. Можете также добавить, что, коли на то пошло, в Америке не все дрожат от страха пред японским вторжением, что пища у нас содержится не только в консервных банках и не все живут в Эмпайр-Стейт-билдинг.

— С удовольствием.

Девушка улыбнулась:

— Мой брат шутит.

— Ничуть! Этот тип просто чокнутый! Надо, чтобы кто-нибудь его просветил.

Фогели прислушивались к нам со смущенной улыбкой. Я перевел сказанное на немецкий, стараясь по возможности смягчать выражения. Они покатились со смеху. Между взрывами смеха герр Фогель пояснил, что американцев просто нельзя дразнить. Партия гангстеров! Эмпайр-Стейт-билдинг! Новые раскаты смеха. Швейцарцы явно были не так уж и наивны.

— Что это они? — вскинулся Скелтон.

Я перевел. Он ухмыльнулся:

— А ведь по виду не скажешь, что они себе на уме, верно? — Молодой человек нагнулся, чтобы разглядеть Фогелей получше. — Вот так подрывается вера в человека. Кто они, немцы?

— Нет, швейцарцы.

— Старикан, — заметила девушка, — выглядит точь-в-точь как Труляля и Траляма[210] на картинках Теньела. Чего это он так штаны носит?

— Наверное, швейцарская мода, — предположил ее брат.

Объект обсуждения настороженно смотрел на нас. Потом обратился ко мне:

— Die jungen Leute haben unseren kleinen Spass nicht übel genommen?[211]

— Он надеется, что не обидел вас, — объяснил я Скелтону.

Молодой Скелтон явно удивился.

— О Господи, да нет же, конечно. Слушайте. — Он повернулся к Фогелям и прижал руку к сердцу. — Nous sommes très amusés. Sie sind sehr liebenswürdig.[212] Вот черт, — на этом месте он запнулся, — лучше вы ему скажите, ладно?

Что я и сделал. Со всех сторон последовали кивки и улыбки. Потом Фогели заговорили друг с другом.

— Слушайте, на скольких же языках вы говорите? — спросил Скелтон.

— На пяти.

Он хрюкнул с отвращением.