— Бомбят, — сказал Хаттаб хладнокровно. — Северный альянс нажимает, охотники за скальпами в горах кишат, уважаемого Усаму ищут. У талибов свои трудности, Амир, но разве мы верблюды, чтобы грузить на себя еще и чужую тяжесть? Главное, нас профинансировали, и деньги уже поступили в условленный банк.

— Это хорошо, — негр просиял улыбкой. Со стороны казалось, что в черной кляксе открылся белоснежный овал. Вот кому «Аквафреш» рекламировать! Но в зеленке рекламщиков найти было трудно. Сюда и простые телевизионщики забирались исключительно под дулом автомата. Поцокав языком, негр озабоченно спросил:

— А что взамен? Опять рынки минировать? Усама денег просто так не дает, он отрабатывать заставит, как с Абдуллой вышло. Знаешь, я иной раз радуюсь, что мы с тобой в России с неверными воюем. А были бы в Штатах? Семье, конечно, хорошо, Усама обещания выполняет, но ведь и самому пожить охота!

— Что базары, — сказал Хаттаб. — Скоро на большие дела выходить станем. Усама такое обещал, мы всю Россию на колени поставим. Въедем в Кремль на белом верблюде! Мамой клянусь, снег на перевале еще не растает, а мы с тобой уже будем гарем из московских баб собирать.

— Это хорошо, — снова сказал Амир аль-Фаттах. — Я когда в международном институте имени Патриса Лумумбы учился, два года в Москве жил. Девки там ласковые и страстные, только вот для гарема они не годятся. Каждая одеяло только на себя тянет, им соперницы не нужны. И баксы очень уж любят. Не успеет в номере трусы снять, уже оплаты требует.

— И баксов у тебя будет, сколько захочешь,—пообещал Хаттаб. — Русских завалим, американцы сразу же скиснут. Это они в кино такие отчаянные, а на деле робкие и покорные. Помню, лет пять назад американский лайнер захватили. Хоть кто-нибудь возразил! Нет, все сидели и ждали, кому из них первому голову отрезать станут.

Аль-Фаттах снова шумно почесался.

— Голову отрезать легко, — сообщил он. — Если ножик хороший.

Он снова почесался — уже обеими руками.

— Запаршивели мы здесь, — сказал аль-Фаттах. -— Надо бы в Грузию на переформирование смотаться. У грузин хорошо, можно на море съездить искупаться. А что там Усама обещал? Сибирскую язву мы уже попробовали, на Грозный набеги раз в квартал совершаем... Не видно, чтобы гяуры всего этого особенно боялись.

— Что ты хочешь, — сказал Хаттаб. — Это же животные. Они грязных свиней едят, оскверниться не боятся. А насчет того, что нам Усама пришлет, так это пока секрет большой. Аллах однажды сказал: «Когда они двинут тяжелое облако, Мы гоним его на мертвую страну, низводим из него воду и выводим ею всякие плоды. Так изведем Мы и мертвых — может быть, вы опомнитесь!»

— Ясно, — сказал аль-Фаттах. — Конечно, у Усамы зеленых бумажек много, он и облако себе позволить может. И все-таки нам надо пока уходить, Хаттаб. Когда я слышу стрекот «вертушек», я не жду от них добра. Это Россия. Плохая страна.

— Плохая, — подтвердил Хаттаб. — Про нее сказано в Коране: дурная страна — она и восходит только скудно. Ладно, Амир, веди своего проводника. Из уст того, кто поклоняется Аллаху, не может исходить ничего кроме правды. Исламская революция требует жертв, если Аллах требует от нас страданий, то кто мы такие, чтобы перечить ему?

Аль-Фаттах вздохнул.

— Тебе легко соглашаться, — пробурчал он, глядя в сторону. -— А мне опять гарем оставлять.

— Еще один завел? — с доброй усмешкой удивился Хаттаб. — И большой гарем?

— Пять жен, — закатив глаза, посчитал аль-Фаттах. — Старшей — семнадцать, младшей — одиннадцать. Куда таких в горы вести! И оставлять нельзя, боюсь — опозорят!

— Законы шариата ты знаешь, — кивнул Хаттаб. — Поступай согласно словам пророков, тогда Аллах милосердный и всемогущий закроет глаза на неизбежное.

Аль-Фаттах снова полез наверх, отклячивая мускулистый тренированный зад. Хаттаб посмотрел ему вслед, посидел немного, задумчиво перебирая четки и размышляя о происходящем.

Конечно, нехорошо, что аль-Фаттах ставит котел на огонь с малолетками, но, с другой стороны, он воин Аллаха, и не к лицу воину рукой выжимать сок из слив. Да и девки, наверняка, были дареными, а от подарков, сделанных щедрой рукой, отказываться нельзя, Аллах может подумать, что ты возгордился, и отобрать последнее.

Хаттаб знал, что товарищ является истинным мусульманином и законов шариата никогда не преступит. И это правильно — воин ислама должен беречь свою честь. И что такое жизнь пяти соплюшек, которые не знают, что такое истинная вера, не оставили после себя потомства, а потому и не смогут хранить верность своему господину? Да и вообще, что такое жизнь человеческая? Облачко дыхания Ангела, которого держит на руках всемогущий Аллах.

Не хотелось, конечно, покидать обжитой бункер и вновь устремляться куда-то в пасмурные слякотные горы, жить в холодных пещерах, строго соблюдая конспирацию. «Стингеры» — эти громовые стрелы Аллаха — защитят от вертолетов неверных, но может подоспеть и десант, а связываться с этими сынами шайтана у Хаттаба не было ни малейшего желания.

Следовало только дождаться связника от Усамы. Если то, о чем они говорили, было правдой, и если это будет благополучно доставлено в Чечню, если исполнители не подведут, то русских ожидают черные дни. Очень черные. Как морда правоверного мусульманина Амира аль-Фаттаха. Хаттаб вдруг с некоторой тревогой подумал, что у плана, разработанного Усамой, слишком много «если». А если по дороге в республику Ичкерия что-то случится? А если подведут выбранные исполнители? Или ФСБ, шайтан бы побрал их всех, окажется умнее, чем это им всем казалось? Продажных душ становится все меньше и меньше, уже появились герои, желающие грудью постоять за единую и неделимую Россию. Нет, надо еще раз внимательно пересмотреть каждое звено в цепи, убрать ненадежные, вырвать их с корнем. Как сказано в Коране: «...когда встретите тех, кто не уверовали, то — удар мечом по шее; а когда произведете великое избиение их, то укрепляйте узы».

Вечер еще не наступил, а Аллах уже смотрел с высот небесных, как горстка верных его воинов, ведомых седобородым проводником, вступила в холодные неприветливые горы, по темному ущелью, куда уже не заглядывало солнце, пробираясь к безопасным пещерам. За собой отряд оставлял растяжки из круглых китайских гранат, нимало не задумываясь о том, кто пройдет по смертельно опасным тропам. Незачем было думать, сами шли не к реке с водою непортящейся, и не к реке из молока, вкус которого не меняется, и даже не к реке из вина, приятного для пьющих. Все они сами вечно пребывали в огне, и поили их кипящей водой, а вода та, как известно, рассекает внутренности.

Хаттаб шел в передовой группе. Не с теми, кто бежал впереди подобно дикому волку, вынюхивая засады и ища опасные для пешего места, — не по рангу ему было бесполезно рисковать своей жизнью, предназначавшейся для совершенно иного, но вот вести свой отряд в безопасные места Хаттаб был обязан, если хотел хоть немного славы, когда-то осенившей своим крылом бородатого Че.

Посланец пришел зимой, когда его уже не ждали.

По радио передавали о победоносном продвижении войск Северного альянса и освобождении этими войсками новых территорий. Аллах свидетель, разве можно было назвать этот сброд войском! Те, которые отринули Аллаха и выбросили память о нем из сердца своего, которые предали, возжелав учить своих детей в школах Англии и Америки, которым по сердцу были гнусные женщины без паранджи и которые возжелали босых ног этих женщин! Хаттаб переживал происходящее, хотя и знал, что эти наглые псы, обожравшиеся мертвечины, эти шакалы, жившие торговлей и ростовщичеством, лгали. Раз у человека в душе нет истинной веры, разве может он говорить правду. Аллах велик, Ваххаб истинный его пророк, благоуханный бен Ладен любимец Аллаха, а Хаттабу надлежало быть воином Аллаха. Но если так, мог ли он позволить зародиться сомнению в своей душе?

Он гнал сомнения, рассматривая маленькую пузатую бутылку из черного стекла, но они против воли росли. У проклятых гяуров были бомбы и самолеты, у них было все, но главное — деньги, которые позволяли им возмещать потерянное стократно. Разве могло противостоять гяурам содержимое этой невзрачной бутылки?