— Не придётся, — сухо оборвал он.

Ослабевшей, но всё ещё уверенной рукой дед вытащил из внутреннего кармана пиджака плотную пачку бумаг и неторопливо продвинул её по столу ко мне. Я дрожащими пальцами раскрыла первую страницу.

— Здесь официально оформленные документы на передачу тебе всех моих акций «Эйдолона», — произнёс дед. — А также — пакет акций Николая. Когда из-за твоих медиа-атак биржевые котировки компании полетели вниз, я предложил ему выкупить его долю по старой, пиковой цене. Это была довольно выгодная сделка. Он правда всё равно согласился не сразу, долго юлил, но в итоге уступил. Теперь вся власть здесь.

Я опустила взгляд на плотные листы. Дед не врал. На бланках со сложными водяными знаками стояли все необходимые подписи и нотариальные штампы. Я быстро сложила в голове корпоративную математику и поняла: у меня в руках теперь было 56,6 процента акций «Эйдолона». Неоспоримый контрольный пакет. С такими цифрами я могла единолично разворачивать курс компании, назначать директоров и принимать любые стратегические решения, вообще не оглядываясь на вопли братьев и отца.

Я почувствовала, как к глазам горячей волной подкатывают слёзы. То, чего я так отчаянно хотела и желала, наконец пришло мне в руки. Но именно тогда, когда я полностью от этого отреклась и вышла на тропу войны. Это ли не высшая, издевательская ирония судьбы?

— Вот только не нужно этих девчоночьих слёз, — строго оборвал меня дед, и его брови недовольно дёрнулись. — Это не подарок к празднику. Это тяжёлое, грязное бремя. Компания скоро начнёт испытывать сложные времена. Акции пробьют дно, начнётся паника на биржах. И ты обязана будешь удержать этот тонущий корабль на плаву. Запомни: если «Эйдолон» закроется или обанкротится, наши особые андроиды будут обречены на полное исчезновение. Без серверов и обслуживания они умрут. Ты не имеешь права этого допустить.

— Но… где мне брать на это ресурсы? — я смахнула слезу, заставляя себя мыслить как политик. — Революция в медиа — это красиво, но обслуживание биопроцессоров требует миллионов.

— Продавай других андроидов, как это долгие годы делал я, — бесстрастно пожал он плечами. — Базовые линейки. В них нет ничего человеческого, это чистые, бездушные алгоритмы и программные скрипты. В них нет даже намёка на самосознание. Да, они обучались на нейросетях Аресов, они достоверно имитируют живые эмоции, но не более того. Это просто машины с красивыми лицами. Зарабатывай на них.

Старик подался вперёд, заглядывая мне прямо в душу своим пугающе тяжёлым взглядом:

— Послушай меня внимательно. Когда я умру — а это случится очень скоро, — выстави во всём виноватым меня. Настаивай на этом во всех судах и интервью. Вали всю чернуху на основателя-безумца и вытягивай репутацию компании, как только можешь. Официально отрекись от дальнейшего производства биопроцессоров, объяви, что «Эйдолон» закрывает эти исследования. Но продолжай в качестве жеста доброй воли и гуманитарной миссии пожизненно обслуживать уже созданные модели. Перестрой империю под себя. Улучши её. Держи хватку и, слышишь меня, Агата? Никогда, ни при каких обстоятельствах не позволяй помыкать собой. Пусть ты и приёмная в этой проклятой семье… но ты единственная, кто доказала, что ты моей породы.

Дед тяжело подался вперёд, собираясь подняться с кресла. Персефона тут же вскочила на ноги, плавно, но перехватывая его под локоть и пытаясь поддержать слабеющее тело. Старик недовольно нахмурился, явно задетый собственной немощью, но в этот раз спорить не стал — уступил. Она бережно подхватила его, и они оба сверху вниз посмотрели на меня, всё ещё сидящую за столом в оцепенении.

На непроницаемом лице Персефоны впервые проступило что-то похожее на мягкую человеческую улыбку.

— Я рада, Агата, что именно ты поведёшь нас за собой в это новое будущее, — тихо произнесла она. — Я всегда знала, что ты способна на гораздо большее, чем думаешь сама.

— Я… я сама не знала, что всё так обернётся, — с трудом выговорила я пересохшими губами.

Взгляд деда на секунду смягчился. Он посмотрел на меня почти с теплотой — насколько вообще был способен этот деспотичный старик.

— Мысли нестандартно, Агата. Действуй так, чтобы никто и никогда не мог предугадать твой следующий шаг. В конце концов, именно моя чудаковатость привела меня на эту вершину. Теперь пришёл черёд твоей. Мы с тобой иначе смотрим на этот мир, — он на мгновение перевёл глаза на Персефону, — и именно поэтому мы сумели увидеть жизнь там, где все остальные её не видели.

Дед подставил Персефоне локоть, как заправский кавалер на балу, и они оба медленно вышли из-за бархатной ширмы, неспешно покидая полупустой зал кафе.

Я осталась сидеть в полном одиночестве, мёртвой хваткой сжимая в ладонях документы, как будто от этого зависела моя жизнь. Наверное, ещё целую минуту я просто сидела неподвижно, отчаянно пытаясь переварить всё, что только что произошло. А затем уверенным жестом налила себе ещё один бокал коньяка и махом осушила его. Мысли в голове по-прежнему путались от шока, но руки уже не дрожали.

Я аккуратно спрятала плотные листы во внутренний карман пиджака, прямо к сердцу, и поднялась со стула. Навстречу мне у самого выхода попался официант — андроид базовой линейки. Я привычно потянулась за карточкой, чтобы расплатиться, но машина вежливо наклонила голову и сообщила, что счёт уже закрыт.

Я толкнула стеклянную дверь и вышла на улицу. Тяжёлый ливень над Москвой наконец прорвало, и теперь на Покровку опускался лишь утихающий, мелкий дождь. Ехать на такси не хотелось — до моего дома было рукой подать. Я просто пошла пешком вдоль блестящих от влаги тротуаров, слушая редкий перестук капель по козырькам крыш.

На улице было чертовски холодно. Но мне впервые за эти полгода было по-настоящему тепло.

Я переступила порог квартиры. В прихожей стояла подозрительная, звенящая тишина. С тех пор как я получила чертежи биопроцессоров, моя жизнь превратилась в бег по кругу. Я постоянно куда-то неслась, как белка в колесе, и этому не предвиделось конца. О том, чтобы бывать дома, не шло и речи: вечные дела, разъезды, ночёвки на работе.

А после того как в нашей жизни появился кот, таскать Цербера повсюду в качестве телохранителя я перестала. Кто-то ведь должен был караулить этот пушистый ураган. Наше лохматое исчадие обладало уникальным даром: стоило оставить его одного хотя бы на час, как он переворачивал двухэтажную квартиру с ног на голову. Приходящая домработница каждый раз хваталась за голову, уверяя, что по комнатам пронёсся табун диких лошадей. Но никаких лошадей не было. Был всего один пушистый наглец.

Я скинула мокрые туфли и, оставляя на паркете влажные следы, пошла в сторону спальни. В глубине души росло нехорошее предчувствие: два моих сожителя вели себя слишком тихо. То, что они не маячили на горизонте, откровенно напрягало. Цербер прекрасно знал, что сегодня я выступаю в Палате, и помнил, во сколько я вернусь. Я-то наивно надеялась, что он встретит меня у порога.

Когда я почти дошла до двери, за спиной раздались тихие, размеренные шаги. Я резко обернулась, уже открывая рот, чтобы возмутиться, — да так и замерла.

В полумраке коридора стоял Цербер. На нём был лучший смокинг — шедевр портновского искусства, который я всего раз с боем и уговорами заставила его надеть на благотворительный вечер. Удивительно, что сейчас он нацепил его добровольно, без всякого повода, просто находясь дома. За ним прятался кот. Он почти сливался с темнотой, но по хищному блеску глаз я чётко видела: эта шерстяная туча пристально за мной следит.

— И по какому поводу ты так нарядился? — спросила я, придирчиво окидывая его взглядом. — Наш кот всё-таки оказался сыном сатаны, и тебя, как его самого преданного слугу, пригласили на бал?

Цербер не растерялся. Он чуть склонил голову, и в его глазах блеснула искорка:

— Ты так редко бываешь дома, Агата, что твой визит для нас — уже праздник.