— Прежний ты почти никогда этого не делал, — прошептала я, чувствуя, как спина упирается в холодный бок стиральной машины.

— Почему?

— Ты боялся. Боялся причинить мне боль. Ты ведь военная модель, Цербер. Ты считал себя оружием, которому не место рядом с хрупкой женщиной.

Он придвинулся ещё ближе, окончательно вжимая меня в машинку. Моё запястье он отпустил, но я тут же оказалась в ловушке: его руки упёрлись в стену и стиралку по обе стороны от меня.

— Можно я тебя… потрогаю? Мне кажется, для моей памяти это важно.

Я удивлённо захлопала ресницами, чувствуя, как краска заливает щёки.

— Знаешь, ты сейчас звучишь как заправский извращенец. Но ладно… если это поможет тебе что-то вспомнить.

Цербер не оценил нервной шутки. Его лицо оставалось предельно сосредоточенным. Он коснулся моего подбородка, затем кончик его большого пальца медленно, с микронной точностью прочертил линию по моим губам, скулам и — зачем-то — по бровям. Он изучал не просто кожу, но и мою реакцию на каждый миллиметр этого пути. Когда его пальцы скользнули ниже, очерчивая линию шеи и замирая у ключиц, по телу пробежал жар, не имеющий ничего общего с паром в ванной.

Это было абсолютно не в его стиле. Столько нежности, смешанной с пугающей уверенностью… Впрочем, сегодня нормальность окончательно сдала позиции. Может, стоило просто перестать удивляться?

Но на этом он остановился. Медленно убрал руку и отступил в сторону, открывая мне путь к выходу. В тесном пространстве ванной сразу стало слишком холодно.

— Ну как? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Помогло?

— Не знаю, — отозвался он не сразу, словно прислушиваясь к шуму в собственной голове. — Я ничего не вспомнил. Ни единого момента. Но укрепился в чувстве, что ты мне небезразлична.

Моё сердце на секунду пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Неужели ему нужно было лишиться памяти, чтобы наконец начать говорить мне такое? Но я тут же взяла себя в руки.

— Ладно, — выдохнула я. — Пойдём в гостиную.

Я уже хотела выйти, но он вдруг требовательно протянул мне ладонь. Этот жест был одновременно нелепым и трогательным — Цербер словно боялся, что я растворюсь в тенях квартиры, стоит ему на миг отпустить меня. Я вложила свои пальцы в его руку и вывела его к дивану.

Анна и Арес уже скрылись в своей спальне, оставив после себя разобранный и застеленный диван. На часах было около полуночи. На краю стола аккуратной стопкой лежала одежда, приготовленная для него.

Я отвернулась, чувствуя на затылке его внимательный взгляд, и начала раздеваться. Джинсы, топ… Когда я осталась в одном нижнем белье, меня накрыла волна неловкого, почти девичьего стеснения. Повернувшись, я увидела, что Цербер стоит неподвижно, всё ещё обёрнутый в полотенце, будто чего-то ждал.

— Ты хочешь, чтобы я оделся и занял себя задачей, которую ты мне дашь? — спросил он прямо. — Или чтобы я лёг с тобой?

Я растерялась. Эта абсолютная, рабская податливость начала пугать. Мне не хотелось решать за него каждый шаг. Я отчаянно желала, чтобы он снова стал прежним — колючим, молчаливым, самостоятельным. Внутри вспыхнуло раздражение, но я тут же его погасила, напоминая себе: он не виноват. Это не его выбор — быть сломанным. Я должна проявить терпение, которое мне никогда не было свойственно. Не ради себя — ради него.

— А ты сам… чего бы ты хотел? — тихо спросила я, глядя ему в глаза.

Он посмотрел на одежду, затем на мягкие подушки дивана.

— Я бы хотел провести это время с тобой.

— Хорошо, — выдохнула я, сдаваясь. — Любой твой каприз, Цербер. Лишь бы это помогло тебе собрать себя по кусочкам.

Мне не показалось — на его лице действительно промелькнула тень облегчения. Он отчаянно, почти по-детски не хотел отпускать меня от себя. Одним плавным, лишённым всякого стыда движением он сдёрнул полотенце, оставаясь в наготе. Я поспешно отвела глаза и нырнула под одеяло, уткнувшись лицом в прохладную спинку дивана.

Как там говорится? Бойся своих желаний? Ещё неделю назад я отдала бы всё, чтобы видеть его таким каждую ночь, чтобы эта близость стала нашей константой. И вот — моё желание сбылось. Но какой ценой?

Диван жалобно скрипнул и глубоко прогнулся под тяжестью его титанового каркаса. Цербер не остался на своей половине — он прильнул ко мне со спины, заполняя собой всё пространство. Его руки, тяжёлые и надёжные, обхватили меня за талию, прижимая к себе так плотно, что между нами не осталось даже прослойки воздуха.

Я замерла, вслушиваясь в то, как внутри его грудной клетки с едва уловимым гулом работают системы. Этот звук, когда-то казавшийся чужеродным, теперь стал единственным ритмом, за который можно было зацепиться. Я продолжала упорно смотреть в серую обивку дивана, боясь пошевелиться. Усталость бесконечного дня свинцом разлилась по конечностям, но сон не шёл. Я чувствовала кожей каждое микродвижение его искусственных мышц, каждый градус системного тепла и понимала: эта ночь будет самой длинной в моей жизни.

Под утро я всё же провалилась в беспокойный, неприятный сон. Мне снилось, что я бегу за Цербером по бесконечным заводским коридорам, но не могу его догнать. Я кричала, срывая голос, умоляла его остановиться, но он уходил всё дальше, а ноги, как это бывает во снах, стали ватными и отказывались бежать.

Проснулась я вся мокрая, не сразу сообразив, где нахожусь. Реальность вернулась вместе с ощущением тяжёлой ладони Цербера на моём животе. Я выдохнула, чувствуя, как мышцы начинают медленно расслабляться. Он был здесь и не собирался меня покидать.

— Плохой сон? — спросил он над самым моим ухом.

— Да, — я сглотнула комок в горле. — Снилось, что ты ушёл.

— Но я ведь рядом.

— Рядом, но… — я продолжала упорно сверлить взглядом серую обивку дивана, которую изучала полночи. — Я не знаю, как объяснить. Ты здесь, но ты — не совсем он.

Его пальцы чуть сильнее сжали мою талию.

— Твои слова причиняют мне боль. — Голос его был ровным, но в нём звучала немного обиженная интонация. — Не говори так.

Вместо того чтобы испытать к нему жалость, я почему-то испытала жуткое раздражение. Видимо, бессонная ночь и накопившаяся усталость стремились выплеснуться наружу.

— Но ведь это правда! — бросила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы бессилия. — Пока ты не приведёшь процессор в порядок, ты не сможешь быть им. Ты не мой Цербер. Тот был уверен в себе, он был… целым!

Мои слова ударили по нему наотмашь. Одним резким, почти властным движением Цербер развернул меня на спину, заставляя встретиться с ним взглядом.

В нём промелькнуло что-то настолько болезненное, что мне мгновенно стало тошно от собственного длинного языка. Но прежде чем я успела извиниться, его руки стальными тисками впились в мои запястья, а губы накрыли мои.

Я испуганно распахнула глаза. Это не было поцелуем в привычном смысле — просто требовательное, почти механическое прижатие. Но то, как он смотрел на меня в этот момент — прямо, не прикрывая глаз, — заставило всё внутри перевернуться.

Он удерживал этот странный, неподвижный поцелуй ещё несколько секунд, словно пытаясь запечатлеть себя на моих губах, а затем медленно отстранился.

— Даже если я — это не «он», — тихо произнёс Цербер, вглядываясь в моё лицо, — я всё равно не хочу тебя отпускать. Ты важна для меня. Я чувствую это каждой подсистемой.

Я прижала ладонь к его щеке, будто впервые увидев его лицо.

— Ты не представляешь, как он важен для меня, — прошептала я.

Цербер не отстранился. Напротив, он сильнее прижался к моей руке и едва заметно потёрся о ладонь, ища моего тепла, — жест был настолько искренним, что у меня на секунду перехватило дыхание.

Но всё же я отвела взгляд. Смотреть на него было невыносимо. Каждый его жест, каждое слово оставались лишь эхом того, кого я потеряла, и это причиняло почти физическую боль. Сможет ли он когда-нибудь восстановить свою память? Вернётся ли ко мне тот колючий и сложный мужчина, или я навсегда останусь с этой покорной, любящей тенью?