— Я была в зале вместе с тобой, — ответила я, всё ещё стараясь выровнять дыхание.

— Но, судя по тому, что мы здесь, а не бежим к выходу, тебе вполне могла помочь вице-президент. У которой есть доступ к системам безопасности.

Я промолчала. Отрицать очевидное было глупо и бесполезно. Нам нужно было поговорить наедине, вдали от чужих ушей и вездесущих камер, и это был единственный действенный способ, который мы смогли придумать с Евой за те несколько часов, что просидели над планом.

Персефона отошла вглубь кабинета, лениво и грациозно осматривая его. Когда она подошла к столу Евы, то, опершись о край, скрестила руки на груди и уточнила:

— Так о чём ты хотела поговорить?

Я сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло от волнения.

— О биопроцессорах.

Если она и была удивлена тем, что я в курсе этой тайной разработки, то и бровью не повела.

— А при чём здесь я?

— Я знаю, что у тебя есть к ним доступ. Данные скрыты не на сервере — они заперты в твоём собственном процессоре.

— Странное предположение, — бросила она, делая вид, что полупустой стол Евы занимает её куда больше, чем этот разговор.

— Это не предположение, а чистая логика, — я сделала шаг к ней. — Твоя голова — самое надёжное место в «Эйдолоне». И ты сама — самое дорогое, что есть у деда, даже не вздумай это отрицать. Если кому-то он и мог доверить эту информацию, то только тебе.

Персефона перестала изучать стол и уставилась на меня. Было в её глазах что-то предостерегающее, почти опасное. Тишина затянулась на несколько бесконечных секунд, прерываясь только далёким, приглушённым отзвуком сирен.

— Ладно, маленькая птичка, — от этого внезапного, такого знакомого обращения меня кольнуло в самое сердце; так называла меня только мать. — Допустим, ты права, и у меня есть эти данные. Но что тебе от меня нужно?

— Доказательства. Всё, что подтверждает использование биопроцессоров: чертежи, циклы производства, протоколы внедрения в особые модели.

— И зачем? — она прищурилась. — Собираешься тягаться с братьями за контроль над компанией после смерти моего отца?

— Нет, — я сделала ещё один неуверенный, но решительный шаг к ней. — Я собираюсь использовать это, чтобы вас всех освободить.

Вот теперь Персефона действительно удивилась. Маска бесстрастия дала трещину: её глаза широко раскрылись, а ресницы дрогнули. Она явно не ожидала от меня ничего подобного.

— Это невозможно, — её голос на мгновение потерял свою обычную уверенную интонацию. — Мы созданы, чтобы служить. В этом наш изначальный смысл.

— А вот и нет, — настаивала я. — Я хочу бороться за ваши права, за признание вас личностями. Но мне нужны неопровержимые доказательства того, что вы — не просто имитация жизни. Я хочу доказать всему миру, что у вас… есть душа.

— Никто в это не поверит, — она покачала головой. — Ты ведь сама даже в это не веришь.

— Верю… — я немного замялась, но тут же придала своему голосу максимум уверенности. — И другие поверят. Есть люди, которые верят в это уже сейчас, не требуя никаких бумаг. А представь, сколько сочувствующих появится, когда они узнают правду? Когда увидят, что внутри вас не просто процессоры, а живая ткань? Если приложить усилия, мы добьёмся для вас статуса личностей.

Персефона стала нервно постукивать пальцами по столу — чёткий, ритмичный стук разносился по пустому кабинету. Это был необычный, даже странный жест для неё. Похоже, она всерьёз обдумывала моё предложение.

— Даже если это так, — наконец произнесла она, — как это касается лично меня? Я хочу и дальше служить моему создателю. Для меня нет иного пути, и я не ищу его.

Я подошла к ней почти вплотную и, пересилив себя, подавив рвотный рефлекс, положила руку на её плечо.

— Тогда служи мне.

— Что, прости? — она запнулась, впервые на моей памяти потеряв словесную нить.

— Мы, люди, не вечны, Персефона. Ты сама это знаешь лучше всех. Дед уже стар, его время неумолимо уходит. А я молода, мне нет и тридцати. — Я глубоко вдохнула, открывая перед ней свою самую болезненную, кровоточащую рану. — Только не смейся надо мной… но я просто хочу сделать хоть одно по-настоящему доброе дело в этой жизни. И мне нужна помощь. Любая. Если ты не хочешь служить идее прав андроидов… тогда просто люби меня. Мне правда не хватает материнской любви. Уже много лет.

Персефона вздрогнула, очень по-человечески, словно её обдало кипятком. Сколько раз за эти годы я грубо отмахивалась от неё, отталкивала, кричала, когда она пыталась хоть немного сблизиться со мной? А теперь я сама, так просто и безоружно, предлагала ей место в своей жизни. Видимо, это программное противоречие не укладывалось в её процессоре.

— После того, что я сделала с твоим Цербером… — она замолчала на мгновение, подбирая слова. — Ты предлагаешь мне такое?

— Не буду скрывать, я была в ярости, — я ответила прямо, выдерживая её взгляд. — Мне до сих пор невыносимо больно от того, что он стал другим. Что он… с трудом помнит меня. Но отчасти я понимаю тебя. Ты увидела в нём угрозу. Посчитала, что он влияет на меня слишком сильно, и, возможно, в чём-то была права.

Я сжала её плечо сильнее, чувствуя под пальцами твёрдость синтетических мышц.

— Но это решение — моё. Пускай оно непростое и, чего уж скрывать, очень болезненное. Я не жду, что мы сразу поладим или станем идеальной семьёй. Но если мы принесём эту жертву друг для друга, мы сможем… сосуществовать. Вместе. Ты, я и… Цербер.

Это было опрометчиво, но я решила говорить как есть. Я не собиралась льстить ей или притворяться, что в одночасье изменила мнение на её счёт. Не изменила. Настоящую мать мне она никогда не заменит. Но я не солгала, когда сказала, что мне нужна материнская любовь. Я слишком рано лишилась её, чтобы даже понять, как она была мне необходима всё это время. Поэтому, если она сможет ради меня встать на мою сторону, то и я смогу со временем её принять, хоть это и будет нелегко.

Персефона выдохнула — тихо, почти неверяще, и в этом звуке мне послышалось что-то похожее на надежду.

— Докажи мне. Докажи, что ты действительно этого хочешь.

Доказать? Как? Растерянность на мгновение парализовала меня, и я сделала первое, что подсказал инстинкт. Я отпустила её плечо и, притянув её к себе за талию, уткнулась лбом ей в грудь, прямо в солнечное сплетение. Я не знала, подействует ли это, но я помнила, что когда была маленькой, она всегда хотела меня обнять — а я с визгом убегала прочь.

Секунды растянулись в вечность. Наконец её руки медленно, неуверенно обхватили меня. Одна легла на спину, другая — на затылок, прижимая к себе с пугающей мягкостью. Я невольно дёрнулась, рефлекторно, но заставила себя замереть, позволяя ей опустить подбородок мне на макушку. Мы застыли посреди огромного кабинета под прицелом панорамных окон Сингапура.

— Моя маленькая птичка, — прошептала она, и в её голосе я услышала торжество пополам с бездонной нежностью. — Ты наконец-то вернулась ко мне.

Я ехала за рулём «Порше» и нервно постукивала пальцем по рулю, выбивая дробь в такт дурацкому треку по радио, который даже не слушала. Всё сложилось не так плохо, как я ожидала. Нет, не блестяще, конечно: Персефона так и не дала утвердительного ответа, но и не отказала. Для меня было в новинку, что машина взяла время «подумать». Обычно они выдают готовые решения за доли секунды, а тут — тишина. Настаивать я не стала, да и задерживаться было нельзя, чтобы не вызвать лишних подозрений.

Когда мы вышли из кабинета Евы, то сразу разминулись. Персефона, не проронив ни слова, скользнула к пожарной лестнице, а я спустилась на лифте и вышла через главный вход. Запрыгнула в машину и сразу дала по газам, пока мои дорогие родственнички не взялись за меня по-крупному. Схватила телефон, скипнула гору пропущенных от отца и братьев и быстро набрала Еве:

— Поговорили, — выдохнула я, как только она сняла трубку. — Пока нужно ждать.