— Но законы робототехники… — Лим не отводил взгляда от Цербера, который стоял, сжав кулаки, и казался в тёплом свете высеченным из мрамора.

— Я знаю, — перебила я. — Именно потому я и хочу во всём разобраться.

Цербер заговорил, не глядя на меня. Его голос звучал низко и напряжённо, будто натянутая струна.

— Тут нечего разбирать. Я так и знал, что он распустит свои грязные ручонки!

— Цербер, ты не упрощаешь ситуацию! — прошипела я.

— А нечего было так одеваться, — наконец он перевёл на меня свой горящий взгляд. — Вся грудь напоказ!

Джексон, к моему удивлению, начал приходить в себя. Шок на его лице сменился живым, жадным интересом. Он медленно поднялся, отряхнул пиджак и сделал шаг в сторону Цербера.

— Удивительно, — прошептал он. — Он так… естественен в своей агрессии. Нет стандартных модуляций голоса, никаких попыток симулировать смущение или оправдания. Чистая реакция.

— Не пялься на меня, — рявкнул Цербер, но Лима это уже не пугало. Напротив, глаза конструктора загорелись.

— Теперь я хочу встретиться с вами ещё больше, — сказал он, обращаясь ко мне, но не отрывая взгляда от Цербера. — Давайте так: вы звоните мне. Мы встречаемся в месте, которое я выберу, — безопасном и нейтральном. Я расскажу вам всё, что знаю о ваших процессорах и защите. Но вы приводите его. И позволяете мне его осмотреть. Без вмешательства. Час или два.

— Договорились, — быстро сказала я, пока Цербер не взорвался.

— Ни за что! — он резко повернулся ко мне. — Я тебе не продажная машина для опытов!

— Всё будет в порядке, — попыталась я успокоить его. — Я буду рядом.

— Я ему не доверяю, — отчеканил Цербер, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее человеческую обиду. — Его биометрические данные указывают на высокий уровень скрытности.

Джексон расхохотался.

— Прекрасный анализ! И, скорее всего, точный. Что ж, мисс, буду ждать вашего звонка. А сейчас, если позволите, мне нужно срочно в офис. Я почему-то испытал резкое желание поработать сверхурочно. И собрать для вас кое-какие материалы.

Он уже шёл к двери, но на пороге обернулся.

— Вас вдохновил Цербер? — спросила я, кивая в его сторону.

— Меня вдохновило его поведение, — поправил Лим. — Впервые вижу такое. Мне нужно это записать, проанализировать… и прийти в себя.

И он исчез, оставив нас в тяжёлой, густой тишине комнаты.

Цербер стоял ко мне спиной; его плечи под безупречным смокингом были напряжены, как стальные тросы.

— Я тебе не игрушка, — сказал он, и голос дрогнул — крошечный сбой, который он тут же подавил.

— Я знаю, — тихо ответила я, подходя ближе. — Но он единственный, кто близок по уму к моему деду. Если уж он не разберётся, что с тобой, то не сможет никто — кроме самого деда. А к нему мы с тобой идти не можем. Понимаешь?

Он медленно обернулся. Его красные глаза смотрели с усталой, почти человеческой обречённостью.

— Я понимаю, — произнёс он. — Но мне это не нравится. И этот костюм… он жмёт.

— Он не может тебе жать, — сказала я, пытаясь улыбнуться. — Тебе кажется.

— Возможно, — он потянул пальцем за тугой воротник рубашки. — Но ощущаю я себя именно так. Словно меня засунули в чужую кожу.

Он сделал шаг к двери, остановился и произнёс:

— Поехали уже обратно. Тебе давно пора спать. А я хочу тишины.

Мне было нечего сказать. Голова снова начала раскалываться, и теперь боль возвращалась с утроённой силой — будто всё это время она лишь ждала за кулисами, чтобы нанести удар.

Машина плавно ехала по ночному Сингапуру, а я проиграла битву со своим сознанием уже на пятнадцатой минуте — видимо, перелёт, таблетки и алкоголь всё же сделали своё чёрное дело. Я провалилась в короткий, тяжёлый сон, даже не заметив этого. Удивительно, как сон может быть такой капризной вещью: когда он так нужен — не приходит, а когда не нужен — подкрадывается и бьёт в спину.

Я даже не заметила, как мы остановились. Лишь сквозь сон услышала, как мотор смолк, но не смогла пошевелить телом — лишь глубже провалилась в небытие.

Пробуждение было обрывистым и странным: лёгкое покачивание, твёрдая поверхность под спиной и на сгибах коленей. Попыталась открыть глаза, но веки словно налились свинцом. Сквозь щель ресниц мелькнули неясные очертания: подбородок, линия шеи, плечо.

Он нёс меня на руках.

Я дёрнулась, пытаясь перевернуться, но он лишь сильнее прижал меня к себе.

— Не дёргайся, — сказал он ровным, не терпящим возражений тоном. — Уроню — виновата будешь сама.

Я не стала спорить. Обхватила его шею рукой уже сознательно, уткнулась лицом в грудь. Она оказалась мягче, чем я ожидала — не твёрдый кожаный заменитель, а упругое, податливое тело под тонкой тканью рубашки. Тепло. Он, видимо, включил «функцию обогревателя». Для комфорта пользователя.

И я снова провалилась в сон.

Очнулась уже от мягкого толчка — он открыл дверь пентхауса плечом. Потом были ступени. Он поднимался на второй этаж твёрдыми, размеренными шагами, будто не ощущая тяжести моего тела. Затем переступил порог моей спальни и замер, словно решая, что делать со мной дальше.

Потом медленно подошёл к кровати, наклонился и уложил меня на одеяло. Я уткнулась лицом в прохладный шёлк и пробормотала сквозь сон:

— Цербер… а платье?

— А что с ним?

— Я не могу в нём спать. Сними.

— Вот ещё чего, — его голос прозвучал сухо, но без привычной раздражённости. — Ты его как-то надела — вот и снимай.

Я оторвала голову от одеяла, перевернулась на бок и приоткрыла один глаз. Он стоял у кровати, белый и неподвижный в полумраке; на него падал лунный свет из окна. Выглядел как призрак в смокинге.

— Шнуровка слишком тугая, — прошептала я, чувствуя, как сознание снова уплывает. — У меня нет сил её сейчас развязать. Пальцы не слушаются. Ты хочешь, чтобы я задохнулась пока буду спать?

Он напрягся. Плечи под тканью пиджака слегка сдвинулись — едва заметный, но для меня уже читаемый жест. Для машины он порой слишком много «напрягался» из-за таких простых вещей. Что в моей просьбе было сложного? Базовый андроид справился бы без колебаний.

После неловкой минуты молчания он наконец принял решение. Подошёл к постели, неуверенно сел на край, а потом вдруг резким движением рук перевернул меня на живот. Не успела я и пикнуть, как он осел сверху, бёдрами едва касаясь моих ягодиц. Поза вышла… своеобразная.

— Эй, ты чего? — попыталась возмутиться я, но голос прозвучал слабо и сонно.

— Не шевелись, — отрезал он. — Хочу быстрее покончить с этим.

Его пальцы нашли узел шнуровки на спине и начали точно и методично расшнуровывать корсет. Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и слушала тихий шелест шнурков — ровный звук, который вдруг показался удивительно успокаивающим.

— Ты на меня злишься? — спросила я, не открывая глаз.

Он молчал, продолжая расшнуровывать.

— Ты злишься, — повторила я уже как утверждение. — И, наверное, я правда виновата: приняла решение, не спросив тебя. В конце концов, это твоё тело.

На секунду его пальцы дрогнули, но тут же продолжили движение.

— Ты мне хоть что-нибудь скажешь? — настаивала я, чувствуя, как сон медленно отступает, уступая место тяжёлой, но ясной мысли. — Или мы так и будем играть в молчанку?

Он остановился. Прошло несколько секунд — для машины это вечность.

— Я злюсь, — произнёс он приглушённо, словно сквозь зубы. — Но не из-за этого.

— Тогда из-за чего?

— Из-за того, как ты легко осталась с ним наедине.

Это меня так удивило, что остатки сна испарились. Я приподнялась на локтях, попыталась перевернуться, чтобы увидеть его лицо, но его ноги мягко, но неумолимо прижали меня обратно.

— А что не так? — спросила я, чувствуя лёгкое раздражение. — По-моему, я взрослая женщина и знаю, что делаю. К тому же это нужно было для дела, а не то чтобы он мне нравился.