Он помолчал секунду. Я чувствовала, как его рука гладит моё плечо — ровно, успокаивающе, даря чувство абсолютной, ни с чем не сравнимой безопасности.

— Я знаю, — тихо сказал он.

И это было последнее, что я услышала, прежде чем провалиться в глубокий, чёрный, исцеляющий сон.

Я проснулась от настойчивого пиликанья телефона. Не открывая глаз, потянулась к тумбочке, чтобы нащупать беззвучный режим, но чья-то рука меня опередила.

Я нехотя приоткрыла один глаз. Цербер уже перехватил мобильный, точным движением отключил звук, а затем той же рукой властно притянул меня к себе.

Воспоминания о вчерашнем вечере возвращались вспышками. Я смутно помню, как уснула прямо в ванной, обессиленная событиями минувшего дня. Видимо, он перенёс меня в постель, обтёр и переодел — на мне была свежая пижама. И, судя по тому, как уверенно он меня обнимал, пролежал рядом всю ночь, охраняя мой покой.

Но вместо привычной утренней тяжести в висках — тишина. Абсолютная, звенящая тишина, которой я даже испугалась. Голова не болела. Впервые за долгие месяцы. Это было настолько непривычно, что я на секунду замерла, прислушиваясь к себе. А потом накатило вчерашнее — липкой, тошнотворной волной. Лицо Ильи, превращающееся в кровавое месиво под кулаками Цербера. Персефона с глазами моей матери, тянущая ко мне руки. Дед, спокойно вещающий об армейских контрактах. И этот ужас — осознание того, что моя семья собирается сделать с тысячами таких, как Цербер.

— Знал бы, что он начнёт трезвонить с самого утра, выключил бы совсем, — негромко произнёс Цербер, прерывая мои мысли. Его голос выдернул меня из трясины воспоминаний.

— Тебе не обязательно так ревностно охранять мой сон, — пробормотала я, сладко зевнув, хотя внутри всё ещё колотилось от пережитого.

— Ты редко нормально спишь. Я хотел, чтобы в этот раз ты выспалась.

Я перекатилась на спину и посмотрела на него. Цербер лежал на боку, подперев голову рукой, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто программная забота. Там было что-то тёплое, почти человеческое — и от этого у меня защипало в глазах. Я моргнула, прогоняя слабость.

— Вообще-то, это благодаря тебе я наконец вырубилась, — я позволила себе ленивую улыбку. — Считай это высшей оценкой твоего владения языком. Может, повторим?

Он картинно, почти по-человечески, закатил глаза.

— Женщина, ты ненасытна.

— Ну что я могу сказать? — прошептала я, чувствуя, как внутри ворочается тревога. — Я мечусь из крайности в крайность, но это всё же лучше, чем не делать ничего.

Я потянулась к нему, и он не отстранился. Наши губы встретились, и я впилась в него с такой жадностью, будто он был глотком воздуха, а я — утопающая. Пальцы сжали ткань его футболки так сильно, что, наверное, могли бы её порвать. Но мне нужно было чувствовать его. Здесь и сейчас. Чтобы заткнуть тот голос в голове, который твердил, что всё рухнуло.

Он отвечал на поцелуй с той же отчаянной нежностью, что и вчера, но когда я попыталась углубить его, забираясь руками под футболку, он мягко, но решительно отстранился.

— Нам нужно поговорить, — выдохнул он мне в губы.

— Ненавижу это слово, — пробормотала я, но отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его глаза. — Ладно. Давай поговорим. Дай мне минутку.

Я всё-таки оторвалась от него и нехотя потянулась за телефоном. Экран ослепил россыпью уведомлений. Несколько пропущенных и ворох сообщений. Большинство — от Евы: она требовала немедленного разговора, и в каждом следующем сообщении нарастала паника. «Нам нужно встретиться», «Это срочно», «Твою мать, возьми трубку», «Что происходит?». Пара звонков от Джексона — этот ждал от меня информации и уже предлагал встретиться сегодня вечером. И одно сообщение от Алексея. Я даже открывать его не стала: от брата никогда не исходило ничего хорошего. Просто смахнула уведомление, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Цербер внимательно наблюдал за мной, пока я листала список.

— Что мы будем делать со всем этим? — спросил он негромко.

— Пока не знаю, — я бросила телефон на одеяло и откинулась на подушку, глядя в потолок. — Ты слишком многого от меня хочешь.

— Мы должны это остановить, — его голос стал жёстче, но я почувствовала, как его рука, сжимающая мою, дрогнула. — Я не хочу превратиться в оружие. Стать одним из тех, кто будет выполнять приказы, не задумываясь. Потерять... это. — Он посмотрел мне в глаза, и я поняла, что «это» — про нас. Про то, что он только начал чувствовать. Про то, что делало его живым.

— Андроидам не место в армии, — продолжил он. — Мы не созданы для того, чтобы становиться расходным материалом в чужих войнах.

Я села на кровати, подтянула колени к груди и обхватила их руками.

— Скажи это моей семье, — я горько усмехнулась. — Акции «Эйдолона» взлетят до небес, стоит нам выпустить первую партию боевых моделей. Общественность поначалу повозмущается, но стоит запустить пропаганду о «спасении жизней наших живых солдат» за счёт машин, и они проглотят это, не поморщившись. Люди всегда найдут оправдание чужой боли, если она приносит им выгоду.

— Но я тоже живой, — он подался вперёд, сокращая расстояние между нами. Его ладонь легла мне на щёку, заставляя повернуться и встретиться с ним взглядом.

— Но они об этом не знают, мой дорогой. Им плевать. Для них ты — собственность компании. Тебя можно пустить в расход.

— Мы могли бы показать меня миру, — предложил он, и в его голосе прозвучала опасная решимость. — Если они увидят, что я чувствую, что я думаю...

— Это так не работает, — я покачала головой, натягивая одеяло выше, словно оно могло защитить меня от жестокости реальности. — Чтобы изменить общественное мнение, недостаточно одной машины.

— А если бы нас было больше?

— Это невозможно, — отрезала я.

— Откуда такая уверенность?

— Мы не знаем, есть ли другие, подобные тебе. И существуют ли они вообще вне прототипов. Мой дед — тот ещё тиран, он контролирует каждый шаг. Если бы у кого-то из вашей линейки проявился такой же сбой, он бы уже давно об этом знал и принял меры. Тебе повезло, что я прятала тебя всё это время.

Я замолчала, переваривая собственные слова. Мысль о том, что Цербер может быть единственным в своём роде, наполнила меня странной смесью гордости и леденящего ужаса. Гордости оттого, что он у меня есть. Ужаса оттого, как легко эту уникальность могут уничтожить.

— Сейчас нужно думать о другом, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — О нас.

— Ты хочешь сбежать? — Он прищурился, пытаясь угадать мой план.

— Нет. Но и отдавать тебя я не собираюсь. — Я решительно откинула одеяло и поднялась с кровати. Холодный воздух кондиционера обжёг кожу, заставляя поёжиться. — Собирайся, мы едем к Чену.

— Без предупреждения? — Цербер тоже сел, наблюдая, как я мечусь по комнате в поисках одежды.

— Он не отработал свой аванс. — Я дёрнула дверцу гардероба с такой силой, что, будь я сильнее, она бы точно слетела с петель. — Пусть в этом нет его прямой вины, но он мне должен. Мы заплатили ему за информацию, которую он не добыл. Теперь пусть отрабатывает по-другому.

— Что ты имеешь в виду?

Я обернулась к нему, сжимая в руках первую попавшуюся юбку.

— Он вытащит из тебя чип слежения.

Цербер замер. На его лице мелькнуло выражение, которое я не смогла прочитать, — смесь надежды и страха.

— Ты уверена? Это же...

— Незаконно, опасно, может привлечь внимание? — я усмехнулась, натягивая юбку. — Знаю. Но у нас нет выбора. Пока в тебе этот чип, дед в любой момент может вычислить твоё местоположение. И если он решит, что ты представляешь угрозу… — я не договорила. Горло перехватило спазмом.

Цербер поднялся и подошёл ко мне. Его руки легли мне на плечи, разворачивая к себе.

— И что потом? — спросил он. — У нас нет доступа к данным о биопроцессорах. Мы даже извлечь его не сможем. Даже если Чен вытащит чип, это не решит главной проблемы.