Я оторвалась от него, чтобы перевести дыхание.

— Продолжим? — спросила я, и голос прозвучал хрипло, сбивчиво.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он, и в этом вопросе не было растерянности. Только готовность. Только желание.

— А что бы ты сам хотел?

Он помолчал, обдумывая ответ. Его пальцы продолжали гладить мою спину — успокаивающе, почти невесомо.

— Мне нравится тебя целовать, — сказал он наконец. — Когда ты не говоришь мне гадости, ты такая нежная.

Я толкнула его в грудь, заставляя перекатиться на спину, и ловко оседлала его бёдра. Он удивлённо моргнул, но руки тут же легли мне на талию, придерживая.

— Ты хочешь, чтобы я извинилась? — спросила я, глядя на него сверху вниз.

— Я хочу, чтобы ты не спешила, — ответил он, и пальцы на моей талии чуть сжались.

Я потёрлась нижней частью тела об него. Один его полуобнажённый вид заставлял желать большего. Потеряв осторожность, я наклонилась, положила руку ему на затылок и потянула на себя. Он подчинился.

Я снова поцеловала его, но уже перехватывая инициативу, ведя, задавая ритм. Он пытался подстроиться, но я слишком увлеклась. Я ещё раз потёрлась об него, чувствуя, как между ног всё горит от желания поскорее избавить его от остатков одежды. Мой язык скользнул ему в рот, сплетаясь с его языком, и я чувствовала, как он теряется, как пытается угнаться за мной — и не может.

В порыве страсти, разгоравшейся во мне, я вдруг перестала ощущать его. Он был здесь, подо мной, его руки сжимали мою талию, но он... уплывал. Терялся.

Я замерла, глядя на него сверху вниз.

— Что не так?

Он отвёл глаза.

— Всё слишком быстро. Я не знаю, что делать.

— Я тебе покажу, — прошептала я, наклоняясь к его уху и начиная покусывать мочку. Мои руки скользнули вниз, к его штанам, пальцы нащупали резинку и начали стягивать...

— Нет, — сказал он.

Я не сразу поняла, что это адресовано мне, и продолжила. Но тут же его руки накрыли мои, останавливая.

Я оторвалась от него.

— Что не так? — снова спросила я, и в голосе уже зазвенело раздражение.

— Ты только ещё больше меня путаешь, — выдохнул он. — Я не знаю, что делать. Я не понимаю, как доставить тебе удовольствие. Мои сенсоры захлёбываются от сигналов — твой запах, твоё сердцебиение, тепло, вкус, давление, движения... — он говорил быстро, сбивчиво, и я вдруг поняла, что он не оправдывается. Он объясняет. — Я пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы тебе было хорошо, но мой процессор не справляется. Он просто тонет в тебе.

Он был не готов к этому. И я не могла его винить. Если бы вам дали скрипку, смогли бы вы сыграть на ней, не взяв ни одного урока? Да ещё так, чтобы кого-то впечатлить? Так и Цербер, игравший на моём теле, подобно скрипке, был ободрён первыми звуками, что издало оно, но стоило попытаться соединить их в мелодию — и он понял, как на самом деле плох.

— Цербер, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Всему можно научиться. Я помогу тебе.

— Ты уже помогаешь, — горько усмехнулся он. — И я только больше запутываюсь. Я так и знал, что ничего не получится. Видишь, я совсем не создан для этого.

— Это ты так думаешь.

— Но это так и есть.

Я была возбуждена. Между ног всё горело, тело требовало разрядки, требовало его — здесь и сейчас.

— Ты действительно оставишь меня так? — спросила я почти с мольбой.

— Прости, — выдохнул он.

Он аккуратно снял меня с себя и потянулся за футболкой.

— Ты сейчас серьёзно? — во мне снова вскипело. — Цербер, а ну посмотри на меня! Ты не можешь так сделать снова! Ещё и в один день!

Не глядя на меня, он натянул футболку и встал с кровати.

— Прости, — повторил он.

Я злобно схватила подушку и запустила ему в спину.

— Какое нахрен прости? Ты надо мной издеваешься? Ты же хочешь этого! Так чего строишь из себя монаха?

Он остановился у двери, медленно повернул голову.

— Я не хотел обмануть твои ожидания, — сказал он тихо. — Но ты меня не слышишь.

— Ну и катись тогда! — крикнула я.

— Я правда не хотел...

— Пошёл вон! — мой голос сорвался на визг. — Второго шанса я тебе не дам! Понял?

Он обернулся полностью. В его красных глазах плескалась такая мука, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Он сделал шаг ко мне, протянул руку.

— Пожалуйста, послушай меня...

— Не желаю тебя слушать! — я отшатнулась, вжимаясь спиной в изголовье кровати. — Убирайся! Ты ноешь, что я делаю тебе больно, а обо мне ты подумал? Разве со мной можно играть в горячо-холодно?

Он замер. Рука, протянутая ко мне, безвольно опустилась. Он отвернулся, не глядя на меня.

— Прости меня, — сказал он одними губами, почти беззвучно.

И вышел.

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Этот звук показался мне оглушительным.

Я сидела на кровати, тяжело дыша, и смотрела на дверь. Грудь вздымалась, сердце колотилось, между ног всё ещё горело неутолённое желание.

Я медленно сползла по изголовью, натянула на себя одеяло, закрыла глаза. В висках стучало. Мигрень возвращалась с утроенной силой.

— Идиот, — прошептала я в пустоту. — Мы оба идиоты.

Где-то за стеной, в его комнате, через минуту раздался глухой, тяжёлый стук. Раз. Другой. Третий. Он бил кулаком в стену.

Я замерла, прислушиваясь. Стук прекратился так же внезапно, как и начался. Тишина.

Я так и не двинулась с места.

Отель «Raffles Hotel Singapore» — легендарный пятизвёздочный отель класса люкс, национальный памятник Сингапура и символ колониальной эпохи. Названный в честь сэра Стэмфорда Раффлза, основателя современного Сингапура, отель к своему столетию в 1987 году был официально признан национальным достоянием. В разное время здесь останавливались знаменитости: Сомерсет Моэм, Чарли Чаплин и даже Елизавета Вторая. Именно здесь в 1915 году изобрели знаменитый «Сингапурский слинг» — тот самый, которым меня угощал Джексон у себя на вилле.

Но этим субботним вечером отель ожидал приёма других знаменитостей — всей нашей многострадальной семьи в полном сборе.

Я стояла на пороге, не решаясь войти. Ева и Чен, как я и думала, согласились на моё предложение, хотя на Еву пришлось немного поднажать. Всё же деньги сделали своё дело. Я надеялась, что они добудут мне информацию. Хотя нет, они обязаны были это сделать — ведь нужные сведения могли находиться только на заводе.

За спиной, словно тень, замер Цербер. После всего, что произошло между нами в спальне, мы почти не разговаривали, откровенно избегая друг друга. Но суббота не оставила выбора: на мне вечернее платье, на нём — строгий костюм. Мы оба понимали, что этот вечер не сулит ничего хорошего, и каждый по-своему его боялся.

Я обернулась, первой нарушая затянувшееся молчание:

— Прежде чем мы войдём, пообещай мне кое-что.

— Что именно? — коротко спросил он.

— Чтобы ни случилось между мной и моей семьёй, ты должен держать себя в руках и не вмешиваться.

— Что это значит? — Цербер нахмурился, и даже в сгущающихся сумерках я увидела, как его красные глаза сузились, впиваясь в моё лицо. — Они разве могут быть опасны?

— Мы редко виделись с семьёй вне официальных приёмов. Сейчас всё иначе. Они могут вести себя... не так, как ты привык. — Я говорила тихо, но твёрдо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Держи себя в руках. Они не должны заподозрить, что у тебя «сбой».

Он поджал губы, всем видом выражая несогласие.

— Но если они попытаются...

— Ты ничего не сделаешь, понятно? — в моём голосе прозвучала сталь, не терпящая возражений. — Это приказ, Цербер.

Он дёрнулся, словно от пощёчины. Слово «приказ» сейчас, после всего, что между нами было, прозвучало особенно цинично. Я видела, как заходили желваки на его скулах, но он лишь молча кивнул.

Я снова отвернулась к дверям. Моя злость на него давно остыла, превратившись в тягучую, ноющую боль где-то под рёбрами. Но сейчас было жизненно важно, чтобы он не выходил из роли. Я не могла предсказать, что сделает дед, если поймёт: Цербер — не просто очередная машина, он отличается от других его созданий.