— И ещё, — добавила я, отворачиваясь от него. — Постарайся хотя бы сегодня не выглядеть так, будто я тебе глубоко безразлична. Не веди себя, как с Лебедевым. Сохраняй учтивость и покорность — и ко мне, и к остальным членам семьи.

— Я никогда не делаю вид, что ты мне безразлична, — тихо сказал он мне в спину. — Это ты не замечаешь, как я на тебя смотрю.

От этих слов внутри всё болезненно сжалось, но я приказала себе не оборачиваться. Не сейчас.

Тяжёлые двери распахнулись, и на нас пахнуло прохладой, ароматом лилий и старой роскошью. Отель не кричал о своём богатстве — он шептал о нём. Белоснежные колонны уходили ввысь, теряясь в мягком свете гигантской люстры, а наши шаги тонули в тяжёлых коврах.

Навстречу нам, сияя белизной мундира, шагнул швейцар — пожилой сикх с роскошной седой бородой, в безупречном белом ливрейном костюме и тюрбане. Он явно узнал меня, хоть и не видел вживую: вероятно, ему показали моё фото, чтобы знал, кого встречать. Почтительно склонив голову, он произнёс:

— Госпожа Градова? Мы рады видеть вас в нашем отеле.

— Члены моей семьи уже здесь? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Да, господин Корсаков с сыновьями уже заселились, — кивнул он. — Они ожидают вас в кабинете вместе с вашим дедушкой. Позволите проводить вас?

— Да, будьте любезны.

Швейцар пошёл вперёд, указывая дорогу, и мы последовали за ним. Миновав центральный холл с мраморными полами и антикварной мебелью, мы углубились в лабиринт открытых галерей, окружающих внутренние дворики. Здесь, в тени вековых пальм и экзотической зелени, сингапурская жара окончательно отступила, сменившись стерильным холодом кондиционеров. Где-то вдалеке негромко журчал фонтан, и этот звук казался единственным живым в этой выверенной до миллиметра роскоши.

Наши шаги гулко раздавались по полированному тиковому полу, пока мы не ступили на ковровую дорожку, ведущую в частное крыло. Мимо проплывали антикварные напольные часы, отсчитывающие секунды с тяжёлым, почти судейским звоном.

— Сюда, прошу вас, — негромко произнёс швейцар, останавливаясь перед высокой двустворчатой дверью из тёмного дерева с матовыми стёклами.

Цербер за моей спиной едва слышно выдохнул. Можно было подумать, что это он собирался на встречу со своей семьёй, а не я. Хотя мой дед действительно был его создателем.

Швейцар коснулся дверной ручки, но не спешил открывать.

— Господин Корсаков просил подать напитки сразу по вашему прибытии. Желаете что-нибудь особенное для себя? Или, возможно, для вашего спутника? — он бросил быстрый взгляд на Цербера, и в этом взгляде мелькнуло профессиональное любопытство человека, повидавшего на своём веку много странного.

— Нет, — отрезала я. — Ограничимся тем, что уже заказал мой отец.

Швейцар почтительно кивнул и медленно толкнул тяжёлые створки.

Мы зашли внутрь, и меня буквально сдавило атмосферой. Не той, что создают кондиционеры, а той, что возникает, когда слишком много Градовых собирается в одном месте. Высокие лепные потолки, казалось, давили на плечи, тяжёлые бархатные портьеры бордового цвета с золотыми кистями висели, как театральный занавес перед очередным актом моей личной трагедии. Мраморный пол, выложенный безупречной шахматной клеткой, был наполовину скрыт старинным персидским ковром с таким сложным орнаментом, что начинало рябить в глазах. В центре этого великолепия возвышался массивный стол для переговоров из тёмного дерева, отполированный до зеркального блеска.

Свет — приглушённый, тёплый — лился из настенных бра в виде старинных канделябров. Он создавал обманчивую иллюзию уюта, призванную смягчить неизбежную семейную резню.

Дед сидел в самом удобном кресле, чуть поодаль, откуда открывался идеальный обзор на всех присутствующих. Он всегда так делал: любил наблюдать, как остальным не по себе в его присутствии. За его спиной, чуть сбоку от кресла, стояла Персефона. Строгий брючный костюм цвета графита, безупречная осанка, гладкий пучок на затылке. По моему позвоночнику пробежали мурашки, но я заставила себя отвести взгляд.

Отец и братья уже расположились в креслах вокруг стола. Леонид Корсаков собственной персоной потягивал что-то из тяжёлого хрустального стакана. Рядом с ним — Алексей, старший, с неизменным видом человека, считающего себя самым умным в любом помещении. И Илья, развалившийся в кресле так, будто он главный наследник престола, а не просто очередной акционер.

У стены, словно бездушные манекены в ожидании приказа, застыли их «церберы». Я невольно задержала на них взгляд. Даже тут надо мной посмеялись. У всех церберов была разная внешность, но абсолютно европейская, ничем не выделяющаяся из толпы. Идеальные, незаметные телохранители. Серые, но надёжные. Мой же... Мой цербер, стоящий сейчас позади меня, был среди них белой вороной. Белый, как призрак, с красными глазами, которые, казалось, горели в приглушённом свете собственным внутренним огнём. Он выделялся. И сейчас, в этой компании одинаковых послушных машин, его инаковость била по глазам сильнее, чем когда-либо.

Я выдавила подобие улыбки, хотя знала, что вышло паршиво. Подошла к столу и опустилась в одно из свободных кресел, стараясь держать спину прямо и смотреть на всех с привычной, чуть надменной скукой. Цербер, не говоря ни слова, бесшумно отделился от меня и направился к стене, присоединяясь к «коллегам».

— Блудная дочь вернулась, — раздался голос отца. Отец даже не потрудился скрыть сарказм. — И, как всегда, опоздала.

Я промолчала, лишь чуть заметно повела бровью.

— Пунктуальность — это не про неё, — подхватил Алексей, окидывая меня пренебрежительным взглядом. — Сколько себя помню, это всегда было очевидно. Вечно где-то шляется, а мы её ждём.

— Садись поближе ко мне, сестрёнка, — Илья изобразил на лице подобие радушной улыбки, которая не коснулась его глаз. Он похлопал по соседнему креслу, указывая на место рядом с собой. — Расскажешь о своих путешествиях. Слышал, ты была в России? Даже странно. Обычно ты предпочитаешь жить за рубежом, подальше от... нас.

Я проигнорировала его жест (мне хотелось, чтобы моё кресло было ещё дальше от Ильи) и произнесла в пространство:

— Я тоже рада вас видеть.

В этот момент в кабинет бесшумно вошли двое официантов и внесли пару тяжёлых резных графинов. Поставили их на стол, рядом с хрустальными стаканами. Зная вкус моего отца к показной тяжеловесной роскоши, это наверняка был выдержанный бренди, который он считал признаком хорошего тона. Мило, что они меня подождали, прежде чем наклюкаться. Ведь если бы они уже выпили, то стали бы ещё невыносимее, чем обычно. Хотя куда уж больше.

Я украдкой посмотрела на деда. Он сидел в своём кресле-троне и наблюдал за нами с выражением лёгкой брезгливой скуки на лице. Ему было всё равно на нашу перепалку. Персефона склонилась к его уху и что-то зашептала. Её губы почти касались седого виска. Дед внимательно слушал, периодически кивая, и его цепкий выцветший взгляд на секунду остановился на мне, потом скользнул куда-то за мою спину, туда, где стоял Цербер.

Пока я наблюдала за этой немой сценой, отец и Алексей уже вовсю наливали себе бренди. Сделали по жадному глотку. А Илья, не спрашивая, плеснул янтарной жидкости в ещё один стакан и протянул его мне через стол.

— Держи. Промочи горло.

Я покачала головой, жестом останавливая его.

— Я не буду пить.

Он удивлённо приподнял бровь, и на лице появилась та самая мерзкая усмешка, которую я ненавидела с детства.

— С каких это пор? Помнится, ты никогда не была против выпить.

— Многое изменилось, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза.

Илья взял свой стакан, откинулся на спинку кресла и, сделав изрядный глоток, процедил:

— В самом деле? — он смаковал бренди, глядя на меня поверх стакана. — Судя по тому, как ты всегда нажиралась на каждом совместном мероприятии, я думал, рано или поздно ты сопьёшься.

Я отодвинула бокал подальше, на край стола, демонстрируя, что не притронусь к нему.