Я чувствовала каждую секунду спуска. Цербер продолжал целовать меня, и в его движениях всё ещё угадывались та неловкость и смущение, с которыми он касался моей кожи — так, словно я была сделана из самого хрупкого в мире хрусталя. Его пальцы, привыкшие к оружию и стальной хватке, теперь почти невесомо очерчивали контуры моего лица, и от этого сердце пропускало удары.

Я хотела, чтобы этот спуск длился вечность, чтобы кабинка замерла на своей высоте, навсегда отрезав нас от реальности. Но колесо, увы, закончило свой круг.

Механический толчок у платформы отозвался во мне физической болью. Нам пришлось оторваться друг от друга. Двери с тихим шипением разъехались, впуская внутрь холодный кондиционированный воздух и вульгарный рёв клубного баса.

Мы вышли из кабинки, и мир вокруг снова взорвался: музыка и люди поглотили нас. Цербер мгновенно отступил на шаг, его лицо превратилось в непроницаемую маску, но я видела, как он сжимает и разжимает кулаки, пытаясь совладать с бурей внутри. Я и сама едва держалась на ногах, до конца не понимая, что сейчас произошло и как этот неумелый поцелуй перечеркнул всё, что было «до».

Мы поднялись обратно на VIP-балкон. Я шла, чувствуя, как дрожат колени, и молилась, чтобы никто не заметил моего состояния. Цербер двигался за мной тенью — бесшумный, собранный, но я знала: у него внутри творится то же самое.

Когда мы вернулись к столу, он всё ещё сиял неоновым светом шампанского. Бутылки стояли почти полные — я выпила всего бокал, и официант предусмотрительно убрал их в ведёрко со льдом. Диван манил мягкостью, но я не могла сесть. Стояла у перил, глядя на танцпол внизу, и пыталась унять сердцебиение.

Цербер замер у меня за спиной. Я чувствовала его присутствие каждой клеточкой кожи.

— Прости, — вдруг тихо сказал он. — Я не должен был...

— Замолчи, — перебила я, не оборачиваясь. — Не смей извиняться за то, что мне понравилось.

За спиной повисла тишина, а потом я услышала его дыхание — неровное, сбивчивое, совсем не машинное.

— Тебе... правда понравилось? — спросил он.

Я обернулась. Он стоял в двух шагах, и в его красных глазах плескалась такая неуверенность, такое почти детское смятение, что у меня сжалось сердце.

— Правда, — ответила я. — Иди сюда.

Он шагнул ко мне, и я прижалась к его груди, слушая, как системы имитируют бешеный ритм. Мы стояли так некоторое время, пока я не потянулась к телефону, лежавшему на чёрном мраморе столика. Просто чтобы убедиться, что время ещё есть, что мы можем побыть здесь ещё немного.

Экран вспыхнул, ослепляя меня.

Пять пропущенных от старшего брата. И одно короткое сообщение, от которого внутри всё похолодело.

«Не знаю, где ты снова шляешься, и знать не хочу. Лети в Сингапур. Дед хочет встретиться в субботу. Подробности он разошлёт перед встречей».

Всё внутри меня перевернулось от этого короткого текста.

Моя семья... они тоже прилетят в Сингапур.

Слова брата продолжали выжигаться на сетчатке, даже когда экран погас. Сама мысль об этом вызывала во мне первобытный ужас, не поддающийся логике. Это была не просто встреча — столкновение с миром, от которого я так отчаянно пыталась сбежать.

Я подняла взгляд на Цербера. Он считал перемену в моём лице мгновенно — тело тут же напряглось, глаза сузились, сканируя состояние.

— Что случилось? — спросил он. Голос стал жёстким, собранным. — Угроза?

— Хуже, — мой голос прозвучал севшим, чужим. — Семья.

Я молча протянула ему телефон. Он пробежал глазами по экрану, и я видела, как расширились его зрачки, обрабатывая информацию, как на секунду замерло дыхание.

— Встреча с твоим дедом. В субботу, — произнёс он.

Я кивнула, отворачиваясь к огням клуба, которые теперь казались не волшебными, а хищными.

— Они все приедут, — тихо сказала я. — Весь этот серпентарий. Я думала, у меня есть ещё время. Недели две. Может, месяц. А его нет.

Повисла тяжёлая пауза. Вся магия вечера испарилась, оставив лишь холодную, липкую реальность.

Мы продолжили стоять на балконе, и я чувствовала, как внутри закипает знакомая злость — та самая, что помогала мне выживать в этой семье все эти годы.

Видимо, настало время поговорить о моей семье.

Я сидела на скамье в тени гигантского супердерева и наблюдала, как утреннее солнце пробивается сквозь стальные переплетения, усеянные живыми растениями. Кофе в моей руке давно остыл, но я всё ещё сжимала стаканчик, гипнотизируя взглядом дорожку, на которой должна была появиться Ева. Она опаздывала уже на полчаса. Обычно это бесило бы меня, но сегодня я поймала себя на мысли, что даже рада этой заминке. Она давала мне время подумать.

Вокруг кипела жизнь, контрастирующая с моим внутренним оцепенением. Мимо протрусил пожилой китаец в белоснежной майке — его движения во время утренней гимнастики были отточены до автоматизма. Чуть дальше группа туристов с профессиональными камерами ловила идеальный ракурс, чтобы запечатлеть эту футуристическую рощу. А прямо напротив меня на аккуратно подстриженном газоне мужчина лет сорока сажал на плечи маленькую девочку. Она заливисто смеялась, хватая его за уши, а он, притворно рыча, кружил её на месте.

Я отвернулась. Почему-то этот простой, дурацкий момент счастья резанул по глазам острее сингапурского солнца.

Мой отец никогда не кружил меня на плечах. Дед — тоже. Он вообще редко появлялся в нашей жизни иначе, чем в виде строгого, молчаливого силуэта, от которого пахло машинным маслом, озоном и какой-то глубокой, застарелой горечью. Он смотрел на меня с братьями так, будто мы были… неудачными прототипами. Особенно на меня.

Взгляд упал на андроида-уборщика, который методично, с бездушной точностью сметал несуществующий мусор с плитки дорожки. Его движения были идеально выверены, но в них не чувствовалось ни грации, ни жизни. Просто работающий механизм.

Я поёжилась, хотя было жарко.

Пожилая пара, присевшая на скамью неподалёку, вывела меня из оцепенения. Они кормили голубей. Их морщинистые руки в пигментных пятнах соприкасались, когда женщина протягивала мужу кусочек булки. Он что-то тихо сказал ей, она улыбнулась. Мой дед тоже любил. По-своему. Бесконечно и трагично. Вот только его любовь не смогла удержать ни жену, ни дочь.

Я достала телефон, проверила время. Евы всё не было. Вздохнув, я откинулась на спинку скамьи, прикрыла глаза и позволила памяти утащить себя в прошлое.

Основателем компании «Эйдолон» был мой дед — Михаил Сергеевич Градов. Он родился на стыке эпох, на обломках СССР, из которого вырастала молодая и дикая Российская Федерация. Его детство пришлось на тотальную нестабильность: дефолты сменялись криминальными разборками, обнищание населения соседствовало с первыми пугающе наглыми олигархами. Родители, инженеры на оборонном заводе, потеряли в те годы всё: сбережения, уверенность в завтрашнем дне, а главное — веру в то, что их знания хоть чего-то стоят. Я думаю, именно тогда, глядя на их опустошение, дед и заболел своей манией — тотальным контролем. Жаждой безопасности, которую не отнять ни инфляцией, ни бандитами, ни государством.

Его подростковый возраст и начало карьеры пришлись на эпоху бурного технологического бума. Первые массовые компьютеры, интернет, мобильные телефоны, айфоны… Это было поколение, которое осваивало цифровой мир с нуля — часто самостоятельно, методом проб и ошибок. Дед оказался гениальным самоучкой. Первых своих роботов, как тогда модно было выражаться, он собрал в гараже. И нет, это был не андроид, а убогое подобие робота-пылесоса — неуклюжая коробка на колёсиках, которая больше размазывала грязь, чем собирала. Но это было начало. Он нутром чуял: за этим будущее.

Между тридцатью и сорока годами он застал расцвет нейросетей, биотехнологий и — наконец-то! — первых андроидов. Именно тогда он и создал компанию. К тому времени он уже скопил немного денег и решил рискнуть. У него уже были жена Светлана и маленькая дочь — моя мать. Но риск — дело благородное только на словах. В реальности это долги, кредиты, бессонные ночи и вечное чувство, что ты на волоске от пропасти.