Он не начал «танцевать» в привычном смысле — просто двигался в такт, но вёл так властно, что мне оставалось лишь следовать за ним.

Мои руки скользнули с его шеи на плечи, вцепились в ткань рубашки. Я чувствовала, как под ней перекатываются мышцы — полимерные, созданные для боя, но сейчас служащие совсем другой цели. Он наклонил голову, и его губы почти коснулись моего виска.

В этот момент самый технологичный клуб мира перестал существовать.

Не было ни лазеров, ни толпы, ни золотых горок. Был только вечно недовольный он и вечно невыспавшаяся я. Его подобие сердца билось под моими пальцами так же часто, как моё собственное. Был ритм музыки, проникающий в каждую клетку, и жар его тела, смешивающийся с моим.

Я запрокинула голову, глядя ему в глаза. В них горел тот алый огонь, который я видела лишь однажды — на пляже, когда он прижимал меня к себе и говорил, что отдал бы вечность за возможность почувствовать мою кожу под своими пальцами.

— Цербер, — прошептала я одними губами.

Он не ответил. Только прижал крепче, почти до боли, и закрыл глаза.

Когда последний аккорд трека растворился в гуле толпы, я не спешила отстраняться. Напротив, прижалась ещё плотнее, чувствуя, как его системы всё ещё выбивают быстрый ритм под моими ладонями. Его грудь вздымалась — имитация дыхания стала такой естественной, что я забывала: он не человек.

— Пойдём, — прошептала я ему прямо в ухо. — Я хочу на колесо. Прямо сейчас.

Я почувствовала, как он тяжело вздохнул — этот звук был красноречивее любых слов. Цербер явно был не восторге от перспективы оказаться запертым в стеклянной клетке, которая медленно ползёт вверх, лишая его возможности манёвра. Но спорить не стал — просто разжал объятия.

Не дожидаясь согласия, я переплела пальцы с его широкой ладонью и потянула за собой. Моя тонкая рука на фоне его запястья выглядела почти хрупкой, почти игрушечной, но сквозь расступающуюся толпу я вела его с уверенностью ледокола. Люди шарахались в стороны, стоило им увидеть белую фигуру, движущуюся за мной как тень.

Мы подошли к огромному Big Wheel. Очередь вилась змейкой, но оператор, заметив мой VIP-браслет и мрачную фигуру за спиной, тут же придержал кабинку. Короткий кивок, взмах рукой — и двери распахнулись.

Мы зашли внутрь, и за спинами с мягким щелчком закрылась прозрачная дверь.

Шум клуба мгновенно приглушился, сменившись едва уловимым гулом механизмов. Кабинка вздрогнула и начала медленный подъём. Я подошла к стеклу, глядя, как танцпол внизу превращается в копошащийся океан огней, люди становятся точками, а музыка — далёким, почти нереальным гулом.

Цербер остался стоять у двери — даже здесь не позволяя себе расслабиться. Я видела его отражение в стекле. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было столько всего, что перехватывало дыхание.

Мы поднимались всё выше.

Я прижалась к стеклу, ощущая лёгкую вибрацию кабины. Внизу расстилался океан огней и экранов — сердце Сингапура, спрятанное за стенами развлекательного комплекса. Это был мир будущего, где каждый блик софита и каждое движение казались частью единого, идеально настроенного кода.

Я обернулась и протянула ему руку.

— Подойди ко мне, — сказала я тоном, не терпящим возражений. — Посмотри на них.

Цербер помедлил, но потом, словно махнув на всё рукой, подошёл. Встал рядом, почти касаясь меня плечом. Мы вместе смотрели вниз, где в экстазе бились тысячи людей, чьи проблемы и заботы сейчас казались мельче песчинки.

В этот момент акустика клуба словно подстроилась под наше настроение.

Грохочущий бас стих, и в кабинку ворвался чистый, пронзительный голос. Диджей включил трек, который я знала наизусть, — «Whataya Want from Me» Адама Ламберта. Каждое слово било точно в цель, разносясь по залу и проникая даже в нашу стеклянную клетку на высоте потолка.

Hey, slow it down…Whataya want from me?

(Эй, тормози…Что ты хочешь от меня?)

Yeah, I`m afraid…Whataya want from me?

(Да, мне страшно…Что ты хочешь от меня?)

Я замерла. Эта песня... Она всегда казалась мне слишком выворачивающей душу наизнанку. Но сейчас, в этот момент, с ним рядом, она звучала как послание, адресованное лично нам.

Я медленно повернулась к нему. В свете скользящих лазеров его профиль казался высеченным из камня, но я видела, как напряглась его челюсть, как дрогнул кадык. Он тоже чувствовал это. Он не мог не чувствовать.

Я плотно прижалась спиной к прохладному стеклу, ощущая затылком вибрацию механизмов. Цербер стоял так близко, что я чувствовала жар его тела, но его взгляд всё ещё пытался найти опору где-то внизу, среди танцующей толпы. Он боялся. Боялся посмотреть на меня. Боялся того, что может увидеть в моих глазах.

Ведь я не позволила ему сбежать.

Медленно, почти невесомо, я коснулась его подбородка, заставляя поднять голову и посмотреть на меня. В этот момент песня достигла пика, и я, не отрывая взгляда от его красных, непроницаемых глаз, прошептала слова вслед за вокалистом, превращая их в свои:

— Just don't give up, I'm workin' it out...— мой голос дрогнул, но я продолжила, почти касаясь его губ. — Please don't give in... I won't let you down.

Только не сдавайся, я во всём разберусь... Пожалуйста, не поддавайся... Я тебя не подведу.

Эти слова, спетые Ламбертом для миллионов, сейчас предназначались только одному в этой тесной стеклянной клетке. Я видела, как расширились его зрачки, почти затмив красную радужку, как замерло дыхание. На мгновение мне показалось, что стальная броня, которую он выстраивал годами, дала трещину.

Кабинка вздрогнула, начиная плавный спуск вниз, к реальности. Но здесь, на высоте, время остановилось.

Цербер склонился ниже. Его огромная ладонь, горячая и властная, легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, лишая возможности отстраниться — хотя я и не собиралась. Его лицо было так близко, что я видела каждую искру неонового света в потемневших глазах.

Почти касаясь моих губ, он выдохнул мне в губы, и его голос — низкий, вибрирующий, срывающийся — идеально попал в ритм песни:

— There might have been a time... When I would let you step away...— прошептал он, и я почувствовала, как его дыхание обжигает меня. — I wouldn't even try... but I think...

Он сделал паузу, и в этой тишине, на высоте двадцати одного метров над безумной толпой, его слова прозвучали как окончательный приговор собственной выдержке:

— ...You could save my life.

Было время, когда я бы позволил тебе уйти... я бы даже не пытался тебя удержать... но я думаю... ты могла бы спасти мою жизнь.

Цербер прильнул к моим губам.

Его поцелуй оказался порывистым, резковатым и неуклюжим — в этом движении сквозила неопытность существа, привыкшего наносить удары, а не дарить ласку. Я чувствовала, как он замер на мгновение, словно испугавшись собственной смелости, не зная, что делать дальше с этим обжигающим контактом. Это был его первый раз — первый настоящий вдох в мире чувств, который он никогда не понимал, но к которому так отчаянно стремился.

Я не отстранилась. Напротив, я мягко подалась вперёд, обвила его шею руками и ответила на этот робкий порыв всей страстью, на которую была способна. Я помогала, вела его, позволяя своей нежности смягчить угловатую силу. Его руки, до этого сжимавшие меня слишком крепко, постепенно расслабились, и он полностью отдался моменту.

Пока кабинка медленно спускалась под надрывный голос Ламберта, поцелуй становился всё глубже, отчаяннее, почти болезненным в своей жажде. Мои руки беспорядочно блуждали по его широкой груди, сминая ткань рубашки, а его ладонь медленно соскальзывала с моего затылка всё ниже, обжигая кожу сквозь тонкое платье.

В этот момент я совсем не думала, что творю. Я просто отдавалась тому бешеному натиску, который разожгли во мне эта песня, это безумное место и, прежде всего, сам Цербер. Всё остальное казалось таким незначительным — секреты деда, планы на компанию, интриги и заговоры. Был только он. Только мы.