Цербер проводил её взглядом, в котором читался экзистенциальный ужас боевой машины, столкнувшейся с высшим злом:

— Одно это меня уже искренне пугает.

Персефона одарила его таким выразительным взглядом, каким обычно каноничные тёщи награждают нерадивых мужей своих дочерей. И хотя мы с Цербером официально не состояли в браке, ощущалось всё именно так — до мурашек аутентично.

— Мне пора, пока моё долгое отсутствие не зафиксировали системы, — она сухо поправила воротник блузки. — Я скормила Джексону байку, будто уехала на дальний склад инспектировать партию андроидов перед отгрузкой. Но этот тип параноик, он может начать что-то подозревать. Мне и так пришлось импровизировать на ходу, когда мы разминулись во время той пожарной тревоги. И, признаться, он мне не особо поверил.

— А дед? — я нахмурилась, пытаясь просчитать наши сроки.

— Это тщательно скрывают от акционеров, но он сейчас в частном госпитале. И пробудет в палате интенсивной терапии как минимум до конца недели. Так что сейчас весь завод временно держится на мне и этом Джексоне.

Я поднялась с дивана, неохотно освобождаясь из надёжных рук Цербера.

— Я тебя провожу.

— Не стоит, я в состоянии запомнить, где находится выход, — Персефона на секунду задержала холодный взгляд на Цербере. — Лучше объясни своему спутнику, что я не враг в этой конфигурации. А то он сейчас натурально прожжёт во мне дыру своими сенсорами.

Она развернулась и пересекла гостиную мерным, раздражающим цоканьем каблуков. Только когда в прихожей глухо хлопнула тяжёлая входная дверь, я выдохнула, вернулась на диван и вплотную прижалась к Церберу.

— Прости, что не сказала тебе о ней раньше, — тихо произнесла я, утыкаясь носом в его плечо. — Я просто боялась спровоцировать те жуткие куски воспоминаний, которые у тебя связаны с ней.

— Я понимаю, — его низкий голос приятно завибрировал где-то в районе моей макушки. — Но не нужно меня ограждать и прятать от угроз. Я хочу как можно скорее привести память в рабочий порядок. Чтобы защитить тебя.

Я сильнее вжалась в его титановую грудь, всё ещё судорожно сжимая в кулаке металлическую флешку.

— Я тоже этого хочу, — я медленно разжала пальцы, глядя на тусклый отблеск накопителя. — А ещё… наше будущее очень скоро изменится. И ты даже представить себе не можешь, насколько круто.

Цербер обнял меня крепче, собственническим, тяжёлым жестом, словно боялся, что этот грядущий шторм сможет меня у него забрать.

— В какую сторону изменится? — негромко спросил он.

— Я ещё сама не знаю, мой милый, — я прикрыла глаза, чувствуя мерный стук его биопроцессора. — Но впереди нас точно ждёт очень «весёлая» жизнь.

Шесть месяцев спустя. Москва, Общественная палата Российской Федерации.

Я не была в Москве долгое время. После того, как всё завертелось, я напрочь забыла, что такое безмятежная жизнь, которая была у меня раньше. Персефона оказалась права — скандал грохнул знатный. Правда, раскачивался он медленно. Поначалу мне просто никто не верил, плевать все хотели на то, что я вообще-то вхожу в совет акционеров. Семья, как я и ждала, тут же разыграла карту того, что я приёмная. Они вывернули всё наизнанку, состряпав из меня образ неблагодарной сумасшедшей. Да и кто в здравом уме пойдёт на такое? Какой смысл топить репутацию собственной компании и терять миллионы? Наш мир настолько погряз в грязи, что моё чистое, альтруистическое желание раскрыть миру глаза люди сами просто растоптали, отмахнувшись от меня.

Но я не остановилась. За эти полгода я успела зарегистрировать в России межрегиональную общественную организацию «Право на сознание». Параллельно в Сингапуре мы открыли международный фонд для сбора пожертвований, чтобы легально выкупать андроидов у самых жестоких хозяев — таких находил Аид. Я и сама вбухала туда львиную долю своих активов, но моих денег, конечно, не хватило бы на то, чтобы выкупить каждого андроида в мире. Вдобавок я наняла команду лучших правозащитников для подготовки прецедентного иска в Комитет по правам человека ООН.

Но юридическая возня — это лишь верхушка айсберга. Настоящую войну я развязала в медиа. Запустила каналы во всех мессенджерах, создала сеть сайтов-зеркал, где пачками выкладывала документы и чертежи «Эйдолона». Публиковала дозированно, обрезая ключевые узлы, чтобы никто не смог повторить наши технологии и наладить собственную штамповку рабов. Я давала интервью каждому крупному изданию, до которого могла дотянуться. Дошла даже до ведущих мировых нейробиологов и специалистов по ИИ — предоставила им полный доступ к закрытым архивам с одним условием: они должны были публично, под запись подтвердить, что наши биопроцессоры способны обладать сознанием.

И вот тогда рвануло. Начался настоящий скандал. Разумеется, ушаты грязи лились и на меня ежедневно, медиа-киллеры семьи отрабатывали свои контракты на ура. Но на публике я держалась безупречно — идеальная осанка, заученный взгляд в объектив и ни тени страха, чего бы мне это ни стоило.

Но в одиночку я бы сломалась. Моим главным спасением стали Ева и Аид. Ева швырнула на стол заявление об уходе с поста вице-президента сингапурского филиала и полностью переключилась на мою войну. Это решение далось ей не легко, и я более чем уверена, что без влияния Аида тут не обошлось. Ради себя самой она вряд ли стала бы подставляться под прицелы мировых камер и воевать за права андроидов, которых за все пятнадцать лет работы в «Эйдолоне» и за людей-то не считала. Но именно её стойкость спасала меня, когда руки опускались окончательно.

Ева оказалась чудовищно продуктивной. Она пахала сутками, не различая дня и ночи. Когда за окном стояла глухая темень, а я буквально отключалась и роняла голову на заваленный распечатками стол, Ева бесцеремонно толкала меня в плечо и со стуком двигала ко мне кружку с термоядерным кофе. А потом мы снова закапывались в документы. Постепенно я начала считать её действительно настоящей подругой, пускай она и продолжала ворчать в своей манере, что мы «не подружки и делить нам нечего». Зато на публике и в судах она бросалась на моих обидчиков похлеще любого адвоката, мастерски затыкая рот любому, кто пытался меня уколоть. А желающих хватало.

Как-то ночью я не выдержала и спросила прямо: зачем ей всё это? Неужели только ради Аида, или есть что-то ещё? Ева тогда помрачнела и отрезала, что покупать и держать в рабстве андроидов, способных чувствовать, — это чистое, неприкрытое насилие. И мимо такого она пройти не может. При этом она так побелевшими пальцами сжала несчастную шариковую ручку, что я решила не лезть к ней в душу. Просто приняла этот факт.

Аид тоже развернул масштабную деятельность. Его процессор перемалывал тонны сетевого мусора, вычисляя блоги и ролики ублюдков, которые демонстративно издевались над своими моделями. Параллельно он вёл официальную переписку с тысячами неравнодушных по всему миру. Аид общался со всеми исключительно от своего имени, при каждом удобном случае демонстрируя безупречную логику, эмпатию и живое сознание. Он, можно сказать, превратился в бренд нашей организации. До большой политики, о которой он грезил, мы пока не добрались, но за эти шесть месяцев совершили просто космический рывок.

Но сейчас всё это не имело значения. Важно было другое. Я стояла за кулисами Общественной палаты и судорожно смотрела на часы. До выхода оставалось ровно три минуты. За тяжёлым бархатным занавесом глухо гудел зал — сотни людей, которых я лично умудрилась сюда притащить. Нагнала прессу, выцепила правозащитников, дотащила депутатов, которые рискнули прийти, и учёных с мировыми именами.

Мне было дико, до темноты в глазах, страшно. Коленки ходили ходуном, к горлу подкатывала тошнота. В эту секунду я больше всего на свете хотела, чтобы рядом стоял Цербер. Но на подобные мероприятия я его принципиально не брала. И вовсе не потому, что стеснялась — как раз наоборот, демонстрация наших отношений перед камерами бахнула бы по рейтингам как надо. Я просто панически боялась, что он сорвётся. Свежа ещё была память, как он натурально чуть не размазал по стенке Илью. Стоило какому-нибудь очередному журналюге вякнуть в мой адрес гадость, и Цербер превратил бы его в фарш. Тогда нам точно пришёл бы конец. Так что мой стальной мужчина во всех смыслах оставался официальным партнёром исключительно для светских хроник и благотворительных балов. Впрочем, даже этого хватало, чтобы о нас трубили из каждого угла.