Цербер закинул голову, издав странный, шипяще-щелкающий звук — что-то вроде «авхх». Я так и не научилась его расшифровывать. Возможно, это был его аналог вздоха. Удивительно, как он мог часами симулировать человеческие жесты — почесать затылок, поправить несуществующую пылинку с рукава, даже имитировать мимолётную улыбку — но при этом отказывался воспроизводить базовые реакции обычного андроида. Он хотел быть человеком, и презирал быть машиной.

— Ты действительно этого хочешь? — сказал он с какой-то машинной безысходностью.

Я чуть не фыркнула, но сдержалась.

— Нет. Но на людях надо соответствовать, особенно перед моей семьёй, — напомнила я ему, понизив голос, хотя в лифте мы были одни. — Если кто-то из них, особенно дед, увидит твоё поведение, у нас будут большие проблемы.

— Так, может, следовало меня починить? — спросил он, и его красные глаза сверкнули в свете ламп. — Вернуть к заводским настройкам. Убрать этот… сбой.

Двери лифта с мягким шипением разъехались, открыв вид на мраморный холл с фонтаном и строгой стойкой администрации. Я вышла первой, не оборачиваясь, но бросила на ходу через плечо:

— Ты действительно этого хочешь?

Ответа мне было не нужно. Я и так прекрасно знала его. Нет. Он не хотел. Так же, как и я не хотела, чтобы со мной нянчились.

Мы быстро миновали холл и вышли на улицу. Холодный ветер тут же обвил лицо, смывая с кожи остатки душного, пропитанного яростью воздуха кабинета Лебедева.

На парковке у здания ждал наш джип — чёрный, массивный, агрессивный. Цербер, не говоря ни слова, обошёл машину и сел за руль. Я открыла заднюю дверь, забралась на сиденье, скинула пальто и швырнула его рядом. Потом стянула ботильоны — красивые, но невыносимо неудобные. Упираясь босыми пятками в прохладную кожу сиденья, я легла на спину, запрокинув голову. Веки горели. Я накинула руку на лицо, прикрыв глаза ладонью.

— Толкни меня, когда доедим до аэропорта, — сказала я в потолок.

Запустился двигатель, его тихий, почти неслышный гул наполнил салон. Машина тронулась.

— Ты собралась спать? — его голос донёсся с переднего сиденья, ровный, без интонаций.

— А что? Ты против?

— Ты опять не спала. До самого утра.

— Я и сама это прекрасно знаю.

— Тебе нужен врач, — произнёс он так, будто говорил: «У тебя закончилось масло, сходи к технику». Но не все проблемы решались так просто.

— Мне просто нужно снотворное посильнее.

Машина выехала на шоссе. Я почувствовала, как он зыркнул на меня через отражение в зеркале заднего вида. Его красные глаза в темноте тонированного салона тускло светились, как угли.

— Я посмотрел тот фильм, о котором ты говорила, — сказал он после паузы.

Я убрала руку с лица, повернулась на бок и, упёршись локтем в сиденье, положила голову на ладонь. Теперь я видела его профиль — белый, чёткий, неподвижный.

— Ну и? — спросила я. — Понравилось?

— Я считаю это ироничным. Ты ассоциируешь себя с главным героем «Бойцовского клуба». Я никогда не видел, чтобы ты поднимала на кого-то руку. Лично.

— А может, моя ненормальность в другом? — усмехнулась я. — Не в кулаках, а в голове?

Он медленно повернул голову, встретив мой взгляд в зеркале. Его губы — искусственные, но идеально смоделированные — дрогнули в подобии улыбки.

— И в чём же она, твоя ненормальность? В чрезмерной болтливости?

Я подавила смешок, подкативший к горлу.

— Смеешь шутить? Хотя чему удивляться, — сказала я, снова откидываясь на сиденье. — Если ты и правда моё альтер-эго, как Тайлер Дёрден, то должен быть ещё большим психом, чем я.

Из-за руля донёсся странный звук — нечто среднее между смехом и коротким шипением. Мне нравилось, как он имитировал эмоции. Чем дольше мы были вместе, тем больше в этой имитации появлялось оттенков и полутонов, будто он не просто воспроизводил программу, а действительно учился чувствовать. Или делал вид, что учится.

— Ты правда хочешь использовать эту Еву? — спросил он, снова становясь серьёзным. Машина плавно обогнала фуру, и он вернулся в свою полосу.

— А почему нет? Чем она хуже других?

— Она не хуже, она умнее. И это мне не нравится.

— Именно поэтому она и подходит, — произнесла я, глядя в тёмное стекло, за которым мелькали редкие огни. — Она явно не дура и понимает, что ничего не даётся просто так. Она уже по уши в проблемах — Лебедев, её андроид, бегство. Она знает цену «бесплатной помощи». Такой человек не станет совать нос куда не следует. Ей выгодно молчать и делать, что скажут. Пока выгодно.

— В том-то и дело, — он слегка нахмурился, и на его белом лбу обозначилась едва заметная складка. Деталь, которую он добавил себе сам, изучая человеческую мимику. — Ты уверена, что можно ей доверять? Вдруг она переметнётся? Или решит, что её карьера в «Эйдолоне» важнее твоих планов?

— Тогда я сотру её в порошок, — сказала я легко. — Ну, или ты сотрёшь. В духе Тайлера Дёрдена.

— Я не собираюсь никому подкладывать бомбы, — произнёс он с лёгким раздражением в голосе. — Это неэффективно и привлекает внимание.

— Шучу я, не кипятись, — махнула я рукой. — В любом случае, нам пора либо подтвердить наши подозрения, либо их развеять.

— И что мы будем делать, если они подтвердятся? — его вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный.

Я снова легла на спину и накрыла лицо рукой. Голова начала ныть — тупая, знакомая боль в висках. Мигрень. Ещё один подарок бессонницы.

— Лучше следи за дорогой, а не задавай бессмысленных вопросов, — пробормотала я.

— Тебе всё равно придётся решать. И скоро.

— Но не прямо же сейчас!

Я нащупала на сиденье первое, что попалось под руку — свёрнутый в трубку глянцевый журнал. Швырнула его вперёд, не целясь. Журнал ударился о стойку переднего сиденья и с шумом упал на пол.

Цербер даже не вздрогнул.

— Ты создаёшь аварийную ситуацию, — констатировал он. — И мусоришь.

— Я хочу спать! — выдохнула я, и в голосе прозвучала детская обида. — Дай мне хотя бы полчаса тишины! Полчаса, чёрт возьми!

Я резко отвернулась, уткнулась лицом в прохладную кожу сиденья и закрыла глаза. Дышала глубоко, пытаясь заглушить пульсацию в висках. За спиной царила тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом двигателя.

Сон, конечно, не шёл. Он никогда не приходил, когда был так нужен. Вместо этого в голову лезли мысли — беспорядочные, назойливые, как мошки у фонаря.

Спереди послышался лёгкий щелчок. Цербер включил музыку. Тихо, почти на грани слышимости. Что-то инструментальное, меланхоличное, без слов. Он знал, что уснуть это мне не поможет, но, возможно, хоть немного отвлечёт.

Так я и пролежала всю дорогу, снова не сомкнув глаз. Ни на минуту. Веки будто налились свинцом, а под ними метались стаи бессмысленных, назойливых мыслей. Ох, я скоро и правда перестану отличать сон и явь. Грань стирается с каждым днём, и это меня добьёт. Однажды я просто встану и создам с Цербером свой собственный клуб. Первое и единственное правило которого будет — никогда не связываться с роднёй. НИКОГДА.

Через час мы наконец подъехали к аэропорту. Припарковали машину на платной стоянке. Её должен был забрать какой-то клерк из фирмы, у которой мы её арендовали. Я вылезла, потянулась — кости хрустнули с таким звуком, будто я разбираю старый механизм. Цербер, к его чести, почти как приличный компаньон, молча вытащил из багажника мой единственный, но увесистый чемодан.

Мой статус, которым я нечасто пользуюсь, ускорил всю процедуру. Стоило мне зайти в бизнес-зал и назвать имя, как к нам подбежала менеджер для «особо важных персон». Она долго извинялась за задержку самолёта, что вызвало у меня лишь улыбку — ведь это мы приехали раньше, а не рейс опоздал. Затем она, минуя очередь, проводила меня прямо к трапу, суетясь, как наседка, пока не убедилась, что я села в кресло. Как я и говорила — няньки мне не нужны. Но стоит кому-то узнать, кто я, все сразу начинают выслуживаться. Это бесконечно утомительно.