Утро было... так себе. Я разлепила веки и поняла, что жизнь меня к такому не готовила. В горле — сухо, в голове — вата, а во всём теле — свинцовая тяжесть от вчерашнего коктейля из антигистаминных. Я покосилась на бутылку воды на тумбочке. Она была так близко и в то же время так далеко. Лень победила. Я снова закрыла глаза, решив, что мир вполне подождёт. Всё самое страшное уже случилось, и хуже уже быть не могло, хотя никогда нельзя знать наверняка. Так что лучше не зарекаться.

Рядом неподвижно лежал Цербер. Его рука тяжело и собственнически покоилась на моём боку, будто он боялся, что я от него сбегу. Вчера он прекрасно показал себя как родитель кота: пока я умирающим лебедем распласталась на диване, он молча ликвидировал последствия кошачьего погрома, принял две доставки и расставил миски под бдительным взором «исчадия».

Кот, кстати, оказался тем ещё стратегом. Стоило Церберу насыпать корм, как эта меховая шуба оккупировала кухню, ясно давая понять: заходить сюда без его разрешения опасно для жизни. В итоге мой «полезный и низкокалорийный» ужин прошёл на том же диване в гостиной, нарушаемый подозрительными звуками с кухни.

Цербер же выбрал иную тактику, чтобы подружиться с котом: он просто сел на пол напротив него и сверлил его взглядом. Битва титанов, не иначе. Я в этом участвовать не стала — сил хватило только на душ, созерцание своего опухшего лица в зеркале и тупое листание ленты в соцсетях. Худший способ разгрузить мозг, но единственный доступный.

Уже за полночь в спальню пришёл Цербер. Он забавно помялся на пороге — никогда не думала, что машина может выглядеть такой нерешительной — и попросил разрешения лечь рядом. Кот остался внизу, и это была единственная хорошая новость за вечер.

Интересно, он понял, что я уже не сплю? Или тоже имитирует сон, чтобы не спугнуть момент? Господи, я ведь могу к этому привыкнуть. Просыпаться в его объятиях, чувствуя эту странную, тяжёлую надёжность. И почему мы раньше этого не делали? Почему оба были такими упёртыми, не слышали друг друга и просто тратили время впустую?

Ах, ну да. Мой эгоизм и его вечная боязнь физической близости. Но сейчас всё это уже не казалось проблемой. Я, пусть и медленно, всё же начинала меняться. Говорят, что во взрослом возрасте это почти невозможно, и я, в общем-то, не планировала ломать себя, но многие вещи действительно решила пересмотреть.

Цербер тоже изменился. И дело было даже не в амнезии как таковой, а в том, что он стал… открытым. Его растерянность, то, как он цеплялся за меня, как за единственный якорь своих воспоминаний, — всё это не могло не пойти на пользу. Я надеялась, что характер к нему вернётся, а вот боязнь близости — нет.

По крайней мере, я сделаю всё от меня зависящее, чтобы наконец-то показать ему: никакие протоколы не определяют его личность и, уж тем более, наши отношения. Если понадобится, мы будем учиться меняться вместе. Теперь он на этом пути не один.

Кажется, он всё-таки понял, что я не сплю. Его рука сместилась ниже, замерев на самой резинке моих трусиков, а горячее имитированное дыхание коснулось шеи.

— Ты проснулась, — негромко констатировал он.

— Лучше бы не просыпалась, — пробормотала я, борясь с утренним похмельем от таблеток.

— Принести лекарства? — в его голосе тут же прорезалась забота.

— Пока не надо. Думаю, пока этот пушистый террорист не добрался до второго этажа, я ещё поживу.

Цербер коснулся губами мочки моего уха.

— Знаешь… я всю ночь на тебя смотрел.

Я невольно поёжилась, представив своё опухшее лицо и, возможно, след от слюны на подушке.

— Звучит не очень романтично, учитывая обстоятельства.

— Я думал, тебе понравится, если я буду откровенен. Разве людям это не нравится?

— Нравится, — я вздохнула. — Но я хочу, чтобы ты был собой.

Он мягко развернул меня к себе, заставляя смотреть в алые глаза. Его пальцы нежно перебирали мои волосы.

— Ты постоянно это говоришь, но не объясняешь — как это? Из всех разговоров я понял: тебе не нужна моя послушность. Тебе нужен… характер. Но я не понимаю, как сделать так, чтобы тебя всё устроило.

Я посмотрела в его растерянное лицо.

— Просто… поступай так, как тебе хочется. Не жди моего одобрения. В пределах приличий, конечно, но в целом — слушай себя, а не программу. Ты не обязан мне угождать.

Цербер замер, анализируя мои слова. А потом его пальцы, всё ещё балансирующие на грани дозволенного, медленно скользнули под резинку белья, ложась на лобок.

— А если я хочу сделать так? Что ты на это скажешь?

У меня перехватило дыхание от такой разительной перемены в его характере.

— Я же говорила… ты не обязан это делать.

— Но это именно то, что я чувствую сейчас, — твёрдо перебил он. Его пальцы спустились ниже, начиная неспешные поглаживания. — Я понимаю, ты ждёшь «особого момента» с тем Цербером, из прошлого. Но сейчас рядом только я. И мои чувства не меньше его. Я неопытен, как и он, но я не собираюсь прятаться за этим. Если ты дашь мне шанс.

Его пальцы продолжали свои неторопливые исследования. Не знаю, изучал ли он ночью руководство по женской анатомии, но один палец раз за разом — случайно или нет — нажимал прямо туда, куда нужно. Градус в спальне подскочил мгновенно.

— Слушай, — выдохнула я, сама не веря, что пытаюсь включить тормоза. — Давай не будем лететь на красный. Ты какой-то подозрительно активный. Не хочу, чтобы потом, когда память вернётся, ты обвинил меня в домогательствах.

Цербер едва заметно улыбнулся.

— Это так не работает. Память может быть разрознена, но чувства — нет. С того самого момента на складе, когда ты меня спасла, я чувствую то же, что и он. И поверь, глубину этого невозможно описать вашими словами. Так что память тут ни при чём. И если уж говорить откровенно, мне будет легче, если ты перестанешь делать скидку на мою амнезию. Веди себя со мной так же, как с ним. Я думал об этом всю ночь и пришёл к такому выводу.

Я усмехнулась, признавая, что логика в этом есть.

— Ты даже не представляешь, на что подписываешься.

— Лечение не всегда бывает простым, — прошептал он, наклоняясь к моему лицу.

Когда его губы накрыли мои, я поняла: разницы действительно нет. Он целовался в точности как «прежний» Цербер — сначала осторожно, словно пробуя на вкус, а потом всё твёрже, углубляя поцелуй. Его пальцы внизу не прекращали движения. Каждый раз, когда он задевал ту самую чувствительную точку, я вздрагивала, выдыхая стон ему в рот. Пару минут спустя он окончательно сообразил, в чём секрет, и сосредоточился на цели.

— Так хорошо? — спросил он, чуть отстранившись. — Нужно что-то изменить?

— Нет… — я была уже слишком распалена. — Всё так.

— Я мог бы… — он на секунду замялся, подбирая формулировку. — Мог бы проникнуть внутрь. Пальцем. Если хочешь.

Я посмотрела на него. Внутри всё запылало. Несмотря на весь мой опыт, сейчас я чувствовала себя подростком, который впервые открывает для себя мир, а не взрослой женщиной.

— Да… давай я покажу.

Когда я накрыла его руку своей, неловкость была мимолётной. Под моим руководством его палец начал двигаться внутри, и я, не долго думая, добавила второй, притягивая Цербера к себе для нового поцелуя.

Мы продолжали целоваться, а я ощущала, что в спальне становится всё жарче. Настолько, что я, недолго думая, сама расстегнула рубашку шёлковой пижамы. Когда она разошлась в стороны, Цербер, не прекращая своей ласки внизу, навис надо мной, опираясь на свободную руку. А потом, медленно, не спуская с меня глаз, припал к моей правой груди и лизнул сосок.

Я аж дёрнулась от неожиданности.

— Ты что творишь?

Он замер и посмотрел на меня совершенно невинно, но с какой-то своей хитринкой в глазах.

— Я переборщил?

— Нет, просто я не ожидала такого от тебя.

— Ну, я подумал, — он сделал паузу, — раз можно лизать внизу, то почему нельзя лизать и сверху?