Компания окупилась не сразу. Поначалу его обычные андроиды ничем не отличались от конкурентов. Но дед постоянно их улучшал, влезал в новые долги, брал кредиты, чтобы удержать дело на плаву. Разумеется, это сказывалось на семье. Он почти не бывал дома, вечно пропадал в цехах и лабораториях. И даже не заметил, как здоровье жены, на которое она всегда отмахивалась, стремительно ухудшилось.

Светлана Градова умерла за год до взлёта акций компании, так и не увидев триумфа мужа, в которого она бесконечно верила. Официальной причиной назвали несчастный случай — оступилась на лестнице, потеряла равновесие. И только спустя годы выяснилось, что это было далеко не так.

Дед остался с маленькой дочкой на руках и с компанией, которая балансировала на грани банкротства. И именно в тот момент он совершил прорыв. Выпустил первую флагманскую линейку, которая стала прародителем «Аресов». Ведь тогда он понял одну простую истину: хочешь денег — продай любовь. Ведь жизнь человека без любви пуста и не имеет смысла. А его андроиды дарили любовь. Идеальную, безусловную, вечную. Ту, которую он сам не смог удержать.

Деньги потекли рекой, он быстро разбогател. Дочь, которую он бесконечно любил и баловал, получила всё самое лучшее. Но, что удивительно, она не выросла испорченной. Я бы сказала, она была святой. Моя мать. Мария Градова. Она получила блестящее образование, занималась благотворительностью, защитой экологии. Их взгляды с дедом часто расходились, но это не мешало им любить друг друга. Она была единственным человеком, которого дед действительно слушал.

Когда мама объявила деду, что выбрала мужа, он был против. Леонид Корсаков, мой будущий отец, не пришёлся ему по душе. Дед видел в нём обычного охотника за богатой невестой. Но мама считала, что это любовь. И дед, скрепя зубами, согласился. Однако на своих условиях. До свадьбы он разделил акции компании между собой и дочерью, чтобы в случае развода Корсаков не мог претендовать ни на что. И, словно укол в его сторону, настоял, чтобы дочь оставила его фамилию — Градова.

Свадьба состоялась. Поначалу брак был счастливым. Ровно до того момента, пока у мамы не обнаружили ту же болезнь, что и у её матери. Хорея Гентингтона.

Я сжала стаканчик с остывшим кофе так, что он хрустнул. Даже спустя столько лет одна мысль об этом вызывала во мне ледяную пустоту.

Выяснилось, что болезнь перешла к ней от матери. У Светланы её не диагностировали при жизни, списали на посмертные изменения. Для деда это стало личным адом. Он, создававший машины с безупречной координацией, был вынужден наблюдать, как в теле его дочери поселяется хаос. Сначала это были едва заметные движения: лишний жест рукой, странный наклон головы, который поначалу принимали за кокетство. Потом походка стала рваной, а сознание начало ускользать. Генетический сбой, который он когда-то проглядел у жены, теперь медленно убивал его единственную наследницу.

Болезнь превратила её жизнь в долгое мучительное угасание, а его богатство — в бесполезную груду золота, неспособную купить ни одной здоровой клетки.

Я помню её уже больной. Смутно и обрывочно. Помню, как она пыталась меня обнять, а её руки начинали мелко дрожать и дёргаться. Помню её речь — она старалась говорить медленно, чётко, но слова всё равно распадались на отдельные, не связанные друг с другом звуки. А потом она перестала говорить совсем.

Она ушла тихо. От банального воспаления лёгких, с которым не справился её измученный мозг, забывший, как приказывать телу дышать и глотать. Последнее, что видел дед, — её застывшие руки, которые больше не дрожали в этом жутком наследственном танце.

Марии Градовой было всего тридцать лет.

Она оставила троих детей — моих старших братьев и меня. Её муж не слишком горевал. Напротив, он уже потирал руки, считая себя прямым наследником её акций. Но и тут дед оказался на шаг впереди. Он был с дочерью в последние дни и настоял, чтобы она составила завещание в пользу детей. Её долю поделили на три равные части. Это делало нас равными наследниками деда, и от его будущего завещания зависело, в чьи руки перейдёт контрольный пакет.

Отец, разумеется, был в ярости. Ещё не успело остыть тело матери, как он начал судебный процесс против собственных детей. Он кричал, что дед воспользовался её слабостью и заставил подписать это завещание. Чтобы избежать скандала, дело решили миром. Дед отдал отцу небольшую часть своих акций и посадил во главе компании, потому что сам больше не хотел быть у руля. Он оставил за собой право выбирать курс разработок, но сам заперся на заводе и почти не выходил в люди.

С тех пор и стали появляться «Аресы», «Афродиты», «Аиды». И все они были поразительно похожи на живых людей. Идеальные. Послушные. Любящие.

А я смотрела на пожилую пару, кормящую голубей, и думала: знали ли покупатели андроидов, что такое настоящая, не запрограммированная любовь? Знали ли они цену этой простой, тихой близости?

Михаил Сергеевич Градов — человек, опередивший своё время, — на самом деле был странным, чудаковатым и деспотичным стариком. Он настолько любил свою жену и дочь, что, потеряв их, не смог справиться. Он похоронил своё сердце в собственном царстве кремния и металла.

И теперь, глядя на то, как он создаёт «живые» машины, я понимала: он пытается не просто заработать. Он пытается воскресить. Вернуть то, что не смог уберечь. Но вместо этого создаёт тюрьмы для душ, которые даже не знают, что они — души.

— Долго ждала? — раздался голос у меня над ухом. Чуть хрипловатый со сна, но с привычной саркастичной ноткой.

Я повернула голову. Ева стояла надо мной, и выглядела она именно так, как должен выглядеть человек, которого выдернули из постели ни свет ни заря. Волосы стянуты в небрежный пучок, на носу — огромные солнечные очки, закрывающие пол-лица, в руке — стаканчик, судя по запаху, с кофе.

— Обычно меня безнадежно бесят опоздания, — произнесла я, позволив себе ленивую, почти сонную улыбку. — Но тебе, Ева, я готова простить всё.

Она проигнорировала моё великодушие с грацией человека, который за пятнадцать лет в корпоративных джунглях научился пропускать мимо ушей всё, что не касается дела. Плюхнувшись на скамейку рядом, она едва не расплескала кофе и окинула меня взглядом поверх очков.

— Где твой телохранитель? — спросила она вместо приветствия. — Неужели отпустила в самоволку?

— Отправила его за новой порцией кофе, — я демонстративно показала ей пустой стаканчик, который всё ещё сжимала в руках. — Но думаю, он понял: мне нужно поговорить с тобой наедине. Цербер многого не понимает в людях, но такие вещи… — я запнулась, подбирая слово, — …он чувствует.

Ева хмыкнула, но промолчала. Она посмотрела в сторону просыпающийся парк, на редких ранних бегунов, на туристов, уже оккупировавших лучшие ракурсы для фото. Я позволила ей минуту тишины.

— Почему так срочно? — наконец выдохнула она, отпив кофе и поморщившись то ли от горечи, то ли от моей навязчивости. — Ты разбудила меня среди ночи своим звонком. Я уж думала, случилось что.

— Ты сама вчера написала, что ходила к моему деду, — напомнила я, пристально глядя на неё. — Неужели думала, что я отложу этот разговор до обеда?

— И что? — она резко повернулась ко мне, в глазах мелькнуло раздражение. — Я не думала, что из-за этого ты заставишь меня встать в пять утра и тащиться сюда. Я вообще практически не спала.

— Ты хотя бы пару часов сна перехватила, — фыркнула я, и в голосе проскользнула та самая горечь, которую я так старательно прятала за маской благополучия. — Поверь, для некоторых это непозволительная роскошь.

Ева сняла очки и посмотрела на меня в упор. Взгляд у неё был тяжёлый, цепкий — она явно заметила и синеву под моими глазами, которую не мог скрыть никакой тональник, и нервную дрожь в пальцах, что я пыталась замаскировать, сцепив руки в замок.

— Мы серьёзно будем об этом говорить? — спросила она, и в голосе её зазвенела сталь. — О твоей бессоннице?

— Нет, — я тряхнула головой, отбрасывая наваждение. — Мы поговорим о том, что ты видела вчера. На заводе.