Он всё ещё был зол. Грудь тяжело вздымалась, имитация дыхания сбилась, превратившись в рваный, нестабильный ритм. Он склонился ниже, почти касаясь губами моего лица, и выдохнул, чеканя каждое слово:

— Если он прикоснётся к тебе, я убью его. Даже если меня потом разберут на запчасти.

Я смотрела в его красные глаза и чувствовала, как бешено колотится сердце где-то в горле. Страх? Возбуждение? Адреналин? Я не знала. Всё смешалось в один пульсирующий комок. Знала лишь одно: в этот момент я действительно что-то испытывала, и это позволяло мне чувствовать себя живой. Даже если бы он придушил меня прямо сейчас, я готова была выводить его из себя снова и снова, лишь бы видеть эти настоящие, болезненные чувства. Пусть даже вырванные мной из него силой.

— Тебя ведь это возбуждает, да? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.

На секунду его лицо превратилось в непроницаемую маску. Эмоции схлынули, уступив место растерянности и замешательству.

— У меня нет гормональной системы, — сказал он глухо, словно из глубокого колодца. — Я же говорил. Я не способен...

— Я не про твоё тело, — перебила я, не давая ему спрятаться за привычными отговорками. — Я про твой процессор. Тебя возбуждает контролировать меня.

Он дёрнулся, будто я ударила его.

— Это неправда, — выдохнул он, но в голосе не было уверенности. — Я просто таким создан. Я телохранитель. Моя функция — контролировать безопасность.

Но даже когда он говорил это, его руки... они двигались сами по себе, отдельно от слов. Пальцы непроизвольно потянулись к моим, коснулись ладоней, и они переплелись в том же жесте, что и на скамейке в парке. Нежно. Почти интимно.

— Не ври себе, Цербер, — тихо сказала я, чувствуя тепло его ладони. — Это часть тебя. Та, что сформировалась сама. Пусть ты никогда не узнаешь, что такое физическое удовольствие, но следить за мной тебе очень даже нравится. Скажешь, это не так?

Он молчал, но пальцы сжались крепче.

— Ты всегда рядом, даже когда я тебя не вижу, — продолжила я, глядя ему в глаза. — Даже когда делаешь вид, что тебе безразлично то, чем я занимаюсь. Если тебе кажется, что мне грозит опасность, ты тут же вмешиваешься или пытаешься меня остановить. Даже с мужчинами.

Я сделала паузу, давая словам осесть.

— Я только сейчас поняла, что за последние три года у меня даже романов не было. Все возможные претенденты исчезали, стоило за моей спиной появиться тебе. Милый Цербер, ты такой же эгоист, как и я. Ты не хочешь, чтобы больно было тебе, но при этом не хочешь делить меня с другим мужчиной.

Его злость отступила. Я видела, как меняется лицо — напряжение уходит, уступая место чему-то другому. Он смотрел на меня так, будто до него действительно начали доходить мои слова. Будто пазл, который он никак не мог сложить, вдруг обрёл недостающие кусочки.

— Я... — начал он и запнулся. — Я всего лишь хотел, чтобы мы были вдвоём. Всегда. Ты и я. Как раньше.

— Как раньше уже не будет, — твёрдо сказала я. — Ты либо придерживаешься своих слов и отпускаешь меня, либо идёшь до конца, даже если тебе страшно. Реши уже наконец: кто ты — человек или машина?

Он сжал наши переплетённые пальцы ещё сильнее. Так сильно, что на мгновение мне стало больно, но я не отдёрнула руку. В этот момент я не видела перед собой андроида. Я видела мужчину. Со своими чувствами, желаниями и страхами. Мужчину, который боялся рисковать, боялся испытать боль, с которой не смог бы справиться, боялся, несмотря на весь мой эгоизм, причинить физическую боль мне.

Его машинное мышление сводилось к тому, что людям необходим физиологический контакт. И в чём-то он был прав. Как бы мы ни хотели идеализировать любовь между мужчиной и женщиной — любая любовь умрёт, если не подпитывать её желанием доставлять друг другу искреннее удовольствие. Иначе это не любовь, а просто дружба. Но в одном он глубоко ошибался. Ни у одного человека на земле нет правильных протоколов любви. Есть только желание и практика. Его человеческая часть, возможно, это понимала, а вот машинная, привыкшая всё доводить до идеала, отчаянно сопротивлялась мысли, что придётся учиться тому, что не было заложено в программу. Самостоятельно.

Он склонился ниже. Его пальцы отпустили мои и медленно заскользили от запястий вверх по рукам, до самых плеч. Даже через тонкую блузку я чувствовала это прикосновение — жаркое, изучающее. Пальцы двинулись ниже, очерчивая мой силуэт по бокам, будто он пытался запомнить каждый изгиб. Руки дошли до бёдер, и он сжал их — сильно, собственнически.

Затем он медленно, будто каждое движение давалось ему с невероятным трудом, начал расстёгивать мою блузку. Пуговицы выскальзывали из петель одна за другой — он делал это неуклюже, пальцы дрожали, но он упрямо продолжал.

Я не шевелилась. Молчала. Просто следила за его движениями, боясь, что если сейчас хоть что-то произнесу, он просто сбежит. Самое правильное — позволить ему почувствовать контроль надо мной. Тот самый контроль, которого он так желал.

Он расстегнул последнюю пуговицу и развёл полы блузки в стороны. Его взгляд упал на обнажившуюся грудь в кружевном белье без чашечек — тонком, почти прозрачном. Он не касался меня, но одного того, с каким благоговением он смотрел на моё тело, хватило, чтобы я запылала изнутри.

Ведь нам, женщинам, так мало нужно для возбуждения. Не красивый обнажённый мужчина рядом, творящий с тобой неприличные вещи, а мужчина, который одним своим видом показывает, как сходит по тебе с ума. Это лучше любого афродизиака.

Его правая рука робко легла мне на грудь. Он неловко сжал, стараясь рассчитать силу.

— Слишком мягкая, — выдохнул он, и в его голосе слышалось искреннее удивление.

Я едва сдержала усмешку.

— А ты где-то видел твёрдые? — спросила я.

Он сжал зубы — то ли от раздражения, то ли от моей насмешки — и положил левую руку на вторую грудь. Сжал обе одновременно. В этот раз увереннее.

Я, как и с Лимом, позволила себе поощрительный вздох. Правда, сейчас он был искренним. Абсолютно. Потому что разница между этими двумя моментами оказалась колоссальной. С Лимом я играла роль. С Цербером — просто была.

Он будто приободрился.

— Тебе такое нравится? — спросил он, и в голосе прозвучала робкая надежда.

— Можешь сжимать посильнее, — ответила я. — Я не сломаюсь.

Он вздрогнул, но послушался. Сжал сильнее. Его пальцы мяли мою грудь, и это было... это было чертовски приятно. А потом он замер, завис, будто не зная, что делать дальше. Его взгляд заметался по моему лицу, по телу, по комнате — ищущий, растерянный.

Я приподнялась на локтях, склонила голову набок.

— Может, снимешь футболку? — предложила я как можно небрежнее. — Хочу посмотреть на твой шикарный пресс.

Он слез с меня, молча стянул футболку через голову и отбросил в сторону. Затем устремил на меня взгляд — одновременно жадный и растерянный, словно щенок, который принёс палку, но не знает, что с ней делать дальше.

Глядя на него, я невольно вспомнила то, что сделала утром. Но нет — не испытывала стыда. Ни капли. Я сделала то, что планировала с самого начала, просто продолжала колебаться. Мне нужен был Джексон. Но нужен был и Цербер. И я понимала, что хочу его не меньше, чем он меня.

Я села на кровати, подложив ноги под себя, и потянулась к нему. Мои руки коснулись его пресса — твёрдого, идеально очерченного, как у греческого бога. Пальцы прочертили дорожку вверх, по кубикам мышц, до самой груди. Мне было не важно, чувствует ли он это по-настоящему — его сенсоры всё равно должны были передать прикосновения.

Я поднималась всё выше, пока руки не добрались до его лица. Потянула его вниз, соединяя наши губы.

В этот раз он был увереннее. Мне уже не пришлось вести его — он вполне справлялся сам. Одну руку он запустил мне в волосы, второй прижал к себе, стискивая так, будто боялся, что я растворюсь в воздухе.

Я чувствовала, как горит его тело. Чувствовала, как горю сама.

Мы медленно рухнули на постель — на бок, прижимаясь друг к другу, не в силах разорвать поцелуй. Мои пальцы гладили его спину, его — блуждали по моей, ощупывая позвонок за позвонком. В какой-то момент он окончательно стянул с меня блузку, и я почувствовала, как шёлк простыни приятно скользит по обнажённой коже.