Я с грохотом поставила пакеты на пол. Звук разнёсся по прихожей, отражаясь от стен. Наклонилась снять туфли. Неудобные каблуки за сегодняшний марафон натёрли ноги до кровавых мозолей, и я мысленно пообещала себе сжечь их при первой же возможности. Ступни как раз освободились от второй туфли, когда меня накрыла тень.

Я замерла на секунду, но тут же заставила себя продолжить движение. Сделала вид, что не заметила, — невозмутимо поставила обе туфли рядом, ровненько, как солдатиков, всунула босые ноги в прохладные тапочки, затем выпрямилась и развернулась к нему.

Он возвышался надо мной во весь рост и прожигал взглядом. Белая футболка, тёмные домашние штаны, босые ноги. Волосы слегка влажные — видимо, после душа, который принимал, чтобы смыть с себя многочасовую прогулку, на которую я его обрекла. Красные глаза в сумерках прихожей светились тусклым, угрожающим багрянцем, как раскалённые угли, присыпанные пеплом.

Я встретила его взгляд с беспечной невозмутимостью, будто это не я заставила его шагать пешком через полгорода. Не говоря ни слова, отвернулась и направилась в сторону гостиной с панорамными окнами, за которыми догорал сингапурский закат.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — его голос разрезал тишину, как нож.

Не останавливаясь, я продолжала идти, бросая слова через плечо:

— Всё, что хотела, я уже сказала. Не думаю, что нам есть о чём говорить.

Он последовал за мной, не догоняя, но и не отставая. Шаги его были бесшумны, но я чувствовала присутствие каждой клеточкой кожи.

— Где ты была? — спросил он в спину, пока мы пересекали гостиную, минуя диван и низкий стол. — Ты пришла позже меня.

— Шопилась, — я уже проходила холл и направлялась к лестнице на второй этаж.

— Серьёзно? — в его голосе проскользнуло что-то похожее на недоверие. — Почти весь день?

— А чем ещё я могла заниматься? — я сделала вид, что меня очень интересует рисунок мраморных ступеней под ногами. — Развлекалась, как умею.

У самой лестницы он нагнал меня. Я не успела и шагу ступить, как его пальцы сомкнулись на моём запястье, разворачивая к себе.

— Я чувствую в твоих словах ложь, — сказал он, глядя сверху вниз.

Я не пыталась вырвать руку. Просто подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— А ты не чувствуй. Меньше боли принесёт.

Он сжал пальцы крепче, ясно давая понять — не отпустит.

— Ты думаешь только о себе, — выдохнул он.

— Да, — я позволила себе кривую усмешку. — А у тебя с этим проблемы?

Он на секунду растерялся, его имитация дыхания сбилась. Я видела, как на лице мелькнула растерянность... он явно ожидал другой реакции.

— Ты даже не будешь оправдываться? — спросил он, и в голосе мне послышалась обида. Обида человека, который считал себя правым и ждал, что ему это признают.

Я вздохнула, чувствуя, как внутри закипает волна раздражения.

— А зачем? — произнесла я, не отрывая взгляда от его глаз. — Я такая, какая есть. И доказывать тебе обратное у меня нет ни сил, ни желания. Ты пытаешься занять зрелую позицию и выбираешь себя. Что ж, я это принимаю.

Я сделала паузу, давая словам осесть в воздухе между нами.

— Но и не цепляйся тогда за меня, как за свой спасательный круг. Боюсь, во мне слишком много дыр.

Я вырвала руку из его пальцев и начала подниматься по лестнице. Ступени уходили вверх, в полумрак второго этажа, и я считала их про себя, чтобы не сорваться. Раз, два, три, четыре...

За спиной услышала его тихий, почти беззвучный вопрос:

— За что тогда мне цепляться?

На самом верху лестницы я остановилась. Обернулась. Он стоял внизу, задрав голову, и в свете заходящего солнца, лившемся из панорамных окон холла, смотрел на меня как утопающий, молящий о помощи.

Я развела руками, изображая искреннее недоумение, хотя внутри всё кипело и пульсировало в такт головной боли.

— Я помогла тебе узнать, откуда у тебя сбой. Мы даже выяснили возможную правду о твоём процессоре. Что ты ещё хочешь от меня? Что я ещё должна для тебя сделать, Цербер?

Я скрестила руки на груди, принимая его любимую оборонительную позу, и продолжила ироничным тоном, от которого у самой свело скулы:

— Дорогой, я тебя не гоню, ты можешь остаться здесь. Но изменить твою жизнь я не в силах. В законе нет поправок об андроидах, и вряд ли они когда-нибудь появятся.

Он понурил голову. В этом жесте было столько отчаяния, что у меня на мгновение сжалось сердце. Но я приказала себе не раскисать. Не сейчас. Не после всего.

— Ты хочешь сказать, что я всегда буду твоей собственностью? — спросил он, не глядя на меня.

— Я хочу сказать, что на бумаге это всегда будет так, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но как тебе распоряжаться своей жизнью, решай сам. И не заставляй меня делать это за тебя.

Он поднял голову. В красных глазах плескалась такая буря, что мне стало почти физически больно. Почти. Он начал подниматься по лестнице — медленно, отчётливо произнося каждое слово:

— Я понял, что ты делаешь. Ты специально делаешь мне больно, потому что считаешь, будто я тебя обидел. Это... мелочно.

Когда он поравнялся со мной, я холодно улыбнулась.

— Уж прости. Я же просто человек. Мне свойственно так поступать.

Я отвернулась и пошла к своей комнате, которая была в паре шагов от лестницы. Дверь манила прохладой и тишиной, обещая хотя бы на минуту спрятаться от всех проблем.

Он не двигался, но его взгляд прожигал мне спину. Уже у самой двери, положив ладонь на металлическую ручку, я снова обернулась.

Я думала, что выпустила всю злость ещё за рулём, когда гнала «Порше» по сингапурским шоссе, сжигая резину на поворотах. Но сейчас, глядя на него, поняла: она никуда не делась. Просто ждала своего часа, чтобы выплеснуться наружу.

Он был прав. Я вела себя мелочно. И после того, как хладнокровно соблазнила Лима, используя его как инструмент, моё поведение и вовсе выглядело по-детски. Но каждый раз, оказываясь рядом с Цербером, я понимала: он единственный, кто выбивает меня из колеи. Единственный, кто вызывает во мне хоть какие-то настоящие чувства. Даже если это просто злость.

Слова вылетели раньше, чем я смогла их остановить:

— И да. С Джексоном я теперь буду видеться гораздо чаще. Будь добр, не проявляй больше в его сторону агрессию. Его внимание мне вполне по душе.

Похоже, это стало последним гвоздём в крышку спокойствия Цербера.

Он сорвался.

Я даже не заметила движения — просто мгновение назад он стоял у лестницы, а уже через секунду нависал надо мной, прижимая к косяку. Несколько шагов — и пространство между нами исчезло, спрессовалось до нуля.

Его рука впилась мне в шею. Не до удушья — но достаточно, чтобы я почувствовала стальную хватку, чтобы понять: сейчас он на пределе. Холодный косяк упёрся в лопатки, контрастируя с жаром его тела, работающего на пределе возможностей и разгоняющего лишнее тепло по полимерной коже.

Он прорычал мне прямо в лицо, и голос сорвался на хрип:

— Хватит делать мне больно!

Я едва могла дышать под его хваткой, но вместо страха лишь злобно ухмыльнулась, глядя в его красные, полыхающие глаза. Я добилась своего. Вывела его. Заставила потерять контроль.

Казалось, это привело его в ещё большее бешенство. Его прорвало лавиной:

— Ты невыносима! Испорчена! Эгоистична! Ты привыкла, чтобы всё было по-твоему, и тебе плевать на других! — Он говорил быстро, сбивчиво, слова натыкались друг на друга, как вагоны разбитого состава. — Я понимаю всё это! Всё! Но я не могу заставить себя перестать тебя желать!

Будто очнувшись и осознав, что творит, он отпустил мою шею. На секунду я успела вдохнуть — жадно, со свистом, — а в следующее мгновение он перекинул меня через плечо, будто я ничего не весила. Его плечо впилось мне в живот, от резкого движения голова закружилась, и я увидела лишь мелькнувший внизу пол.

Ещё миг — и он швырнул меня на кровать. На мои же шёлковые простыни, те самые, на которых я обещала валяться с другим. Тело пружинисто ударилось о матрас, я на мгновение потеряла ориентацию, а когда пришла в себя — он уже нависал надо мной, упёршись руками по обе стороны моей головы.