Николай медленно поднял руку, фиксируя своё решение. Отец изменился в лице — багровая краска гнева начала заливать его шею, поднимаясь к скулам.

Математика — холодная, беспощадная сука. Она не знает родственных связей и не прощает ошибок в расчётах. У нас с братьями было по 16,6% акций. Дед, когда-то владевший половиной империи, отдал 5% отцу и продал 15% внешним игрокам. Из них Николай забрал десять, став самым крупным акционером вне семейного круга. Пока мы с ним стояли плечом к плечу в позиции вето, «Эйдолон» был остановлен на полном ходу. У компании просто не было юридического права подписывать контракты.

Отец медленно перевёл тяжёлый взгляд на Николая. Меня он даже не удостоил поворотом головы — мой отказ был для него очевидной, досадной константой, к которой он давно привык.

— Николай, вы осознаёте все последствия своего решения? Вы точно уверены? — его голос был обманчиво мягок.

— Знаете, Леонид, я уже в том возрасте, когда начинают присматривать место на кладбище, потихоньку выбирая тенистый участок, — спокойно ответил Николай. — Нет, умирать я не тороплюсь, планов ещё много. Но в них точно не входит бронирование персонального места в аду за пособничество в развязывании войны.

Отец открыл рот, чтобы возразить, но Николай жёстким, рубящим жестом заставил его замолчать.

— Я никогда не был религиозен. Рай и ад казались мне абстрактными сказками для утешения бедных и запугивания слабых. Но когда доживаешь до моих седин, начинаешь смотреть на многие вещи иначе. Знаете, как-то не хочется рисковать на финишной прямой.

— Мы говорим о продаже машин! — прошипел отец. — Железок! При чём тут ваши душевные терзания?

— Хотите вы того или нет, но мы и наши создания связаны крепче, чем кажется, — Николай посмотрел на свои руки, словно видел на них невидимые нити. — И я считаю, что мы не имеем права заставлять их убивать. Точка.

Отец не выдержал. Он вскочил, едва не опрокинув массивное кресло. С грохотом обрушив ладони на стол, он наконец посмотрел на меня. В его глазах полыхало нечто настолько первобытное и злое, что по моей коже пробежали ледяные мурашки.

— А что скажешь ты? — прорычал он, подаваясь вперёд. — Тоже внезапно ударилась в суеверия? Тебе же всегда было откровенно плевать на то, чем занимается компания, пока капали дивиденды на твои счета! Решила примерить нимб, хотя рыльце у самой в пушку по самые уши?

— Я не складываю с себя ответственность, — в этот момент я не чувствовала страха, только ледяную решимость. — За последнее время я действительно многое в себе пересмотрела. И знаете, что я сейчас обо всём этом думаю?

Я медленно окинула взглядом всех присутствующих, задерживаясь на каждом лице. Мужчины в дорогих костюмах замерли, ожидая продолжения.

— Мы просто потеряли себя в своей ненасытной жадности. Мы гребём и гребём, раз за разом, и совсем не замечаем, какая гора уже выросла у нас за спиной. Мы живём лучше, чем девяносто девять процентов людей на этой планете, но при этом думаем только о том, как ещё больше их обобрать.

Я сделала небольшую паузу, собираясь с мыслями.

— И нет, я не буду спрашивать вас, куда вы тратите эти бешеные деньги. Я прекрасно знаю на своём опыте, в какие бездонные провалы их можно спускать. Но вот что забавно: чем больше их у меня было, тем более несчастной и опустошённой я себя чувствовала. Имея возможность путешествовать по всему миру, покупать любую недвижимость или просто бестолково всё спускать в казино, я испытывала только пустоту. А заполнили её в итоге совершенно простые вещи, которые не купишь ни за какие миллионы.

Я чуть качнула головой, видя, как дёрнулась щека у отца.

— Я не призываю вас немедленно измениться и, боже упаси, не учу вас жить. Я просто хочу сказать, что ещё бо́льшие деньги не всегда стоят потери нашей человечности. Подумайте об этом на досуге. Ведь в этом мире, который мы так старательно создаём, ещё предстоит жить вашим собственным детям и внукам.

Наступила почти физически осязаемая тишина. Я не особо надеялась, что мои слова их изменят. Кто я такая для них? Пустоголовая наследница, выскочка. Такие люди, как эти, не меняются, поэтому мой короткий манифест был скорее предостережением — сигналом предупредительного выстрела, обозначающим, что черта уже пройдена.

Отец смотрел на меня, а я на него. Мы не были родными по крови, но сейчас пропасть между нами стала окончательной, выжженной до самого основания. Он был жадным, мелочным… существом, не способным любить никого, кроме себя. И, судя по его взгляду, в этот момент он всё прекрасно понимал.

Я уже приготовилась к очередной вспышке ярости или едкой, уничижительной тираде, как вдруг над нашими головами взвыл пронзительный, режущий уши звук пожарной тревоги. Этого не ожидал никто. Вой сирены эхом заметался под высокими потолками, заставляя стёкла в панорамных окнах мелко вибрировать.

— Спокойно! — выкрикнул отец, пытаясь перекрыть сирену. — Сохраняйте спокойствие, это, скорее всего, какая-то системная ошибка или учебная тревога!

Но акционеры, забыв обо всём, уже повскакивали со своих мест. В зале, где только что решались судьбы мира и перекраивались карты будущего, воцарился хаос.

— А если нет? — я тоже вскочила, подливая масла в огонь. — Здание открыли совсем недавно! Здесь хоть проводили нормальную инспекцию пожарной безопасности? Я, между прочим, слышала, что у этого филиала не самый компетентный президент!

Мои слова сработали как детонатор. Респектабельные мужчины, толкаясь и наступая друг другу на ноги, ломанулись к выходу, забыв о своих портфелях и пиджаках. В этой внезапной давке они просто смели Персефону, оттесняя её от Джексона Лима, который единственный не сразу сорвался с места, а сначала потянулся за своей папкой.

Именно этого момента я и ждала.

Пока Джексона зажало толпой у стола, я нырнула в самую гущу потных тел. Работая локтями и игнорируя чьи-то гневные ругательства и проклятия в свой адрес, я пробилась к Персефоне и мёртвой хваткой вцепилась в её запястье. Она удивлённо вскинула голову, её глаза расширились. Кажется, это был первый раз за долгие, долгие годы, когда я сама, по своей воле, прикоснулась к ней без отвращения и страха.

Используя инерцию толпы, я потянула её за собой. Стоило нам выскочить из зала, как я резко свернула в боковой коридор. Мы не пошли к пожарным лестницам, куда с криками и паникой ломанулись все, включая сотрудников, выбегающих из своих кабинетов. Я вела её в противоположное крыло — туда, где находился кабинет Евы. Я знала: подруга предусмотрительно оставила дверь открытой и разблокировала замок.

Персефона послушно шагала следом, совершенно не сопротивляясь. Она позволяла себя вести, словно в её системе временно возник критический сбой приоритетов. Сирена била по ушам всё сильнее, а мои каблуки стучали по мраморному полу в такт пульсирующей в висках тревоге. Поворот, ещё один, следом — длинный коридор с рядом закрытых дверей, и вот она, массивная серая дверь кабинета вице-президента филиала с лаконичной золотой табличкой.

Я толкнула створку, и мы буквально влетели внутрь. Не выпуская руки Персефоны, я с силой захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться и унять бешеный стук сердца.

Кабинет был огромным, даже больше, чем я представляла. Стеклянная стена во всю высоту открывала захватывающую панораму на Сингапур, который с этой высоты казался нагромождением микросхем и мерцающих кристаллов. В центре стоял массивный стол и подчёркнуто строгая рабочая зона. Здесь не было ни одной личной вещи, ни одного фото в рамке, ни одной забавной безделушки. Только порядок и чистота. Похоже, Ева была ещё бо́льшим фанатиком порядка и холодным профессионалом, чем я привыкла думать.

Я посмотрела на наши руки — я всё ещё крепко, до боли в пальцах, сжимала запястье Персефоны. И поспешно отпустила её. Она не сводила с меня глаз, внимательно изучая мою реакцию, словно сканируя мои намерения.

— Это ведь ты устроила сирену? — спросила она ровным голосом.