— Не знаю, — честно призналась я, глядя, как капли разбиваются о лобовое стекло. — Я не могу понять, нужно ли мне это. После всего, что произошло.

— А почему нет? — Ева крутанула руль. — Думаешь, он станет обвинять тебя в предательстве? В разрушении всего, что он создавал десятилетиями?

— Знаешь, Ева, если ты просто не хочешь, чтобы я шла, так и скажи, — глухо огрызнулась я, потирая ноющее предплечье. — Не нужно сгущать краски.

Ева издала короткий смешок — редкое явление, от которого мне всегда становилось немного легче.

— Я просто озвучиваю то, что тебя там ждёт. О чём ты, в принципе, и сама прекрасно знаешь. Но… мне кажется, ты пожалеешь, если проигнорируешь его. — Она включила поворотник и плавно перестроила внедорожник в левый ряд. — Хочешь ты того или нет, Агата, но ты всегда искала их одобрения. А когда не получила его, решила зайти с позиции силы. Ты полгода доказываешь им, что чего-то стоишь. И встреча с дедом с высоко поднятой головой — это твой шанс закрепить статус победителя.

— Так просто? — я усмехнулась. — Даже если меня там обольют грязью с ног до головы?

— Я бы сказала, в твоей семье это сродни комплименту, — парировала Ева.

Напряжение внутри меня наконец отпустило, уступая место холодному азарту. Я слабо улыбнулась:

— Тут ты права. Я бы точно испугалась, если бы кто-то из них внезапно начал меня хвалить.

Остаток пути мы преодолели молча. Ева вела машину уверенно, разрезая тяжёлыми колёсами внедорожника глубокие лужи, в которых неоновыми пятнами расплывались отражения московских вывесок. Дворники бешено молотили по стеклу, но стихия всё равно побеждала, размывая Садовое кольцо до состояния плывущей, серой полутьмы. За окном проносились силуэты редких прохожих, прячущихся под зонтами, и фары застрявших в пробках машин. В салоне пахло кожей, свежим кофейным осадком и едва уловимым дымом от Евиных сигарет. Этот контраст между бушующим снаружи городом и тёплой безопасностью машины немного унял дрожь внутри меня. Колени наконец перестали ходить ходуном.

Внедорожник плавно свернул на Покровку и затормозил у тротуара, прямо напротив тускло светящейся вывески кафе «Уют». Заведение выглядело именно так, как я его и помнила: невзрачные жёлтые буквы, полупустой зал за запотевшими витринами и тёплая, действительно уютная обстановка, полностью оправдывающая своё название.

Я глубоко вздохнула, собирая волю в кулак, и перехватила ручку двери.

— Ну, я пошла, — выдохнула я, готовая шагнуть в ледяную стену дождя.

— Если что — звони, — произнесла Ева, зажигая новую сигарету прямо в салоне. — Психолог я так себе, но слушать чужие жалобы у меня огромный опыт.

— Лучше отдохни сегодня и проведи вечер с Аидом, — повернувшись к ней, мягко сказала я. — Вам обоим тоже нужно время друг на друга, а не только бесконечные вложения в моё сомнительное предприятие.

Ева сделала глубокую затяжку.

— У нас всё в порядке. Общий труд объединяет лучше любых красивых слов.

— Так ты всё-таки простила его за то, что он тогда тебя обманул?

— Ещё в Сингапуре, — она на секунду отвела взгляд к окну. — На Аида сложно долго обижаться, он всегда такой… правильный. С моим, скажем так, не самым лучшим опытом взаимодействия с мужчинами эта его правильность поначалу даже пугала.

— Так он всё же подобрал к тебе нужные рычаги?

Она снова затянулась и выдохнула густой дым, который мгновенно заполнил полумрак салона.

— Он вьёт из меня верёвки. А я и рада угождать, прямо как сопливая девчонка. Только ты ему об этом не вздумай говорить. А то совсем от рук отобьётся.

Я едва сдержала тёплую улыбку, вспоминая, с каким искренним, почти осязаемым трепетом Аид всегда относился к Еве. Было чертовски приятно знать, что эта железная женщина испытывает в ответ то же самое.

Я толкнула тяжёлую дверь, выскакивая на улицу. Потоки холодной воды мгновенно обрушились на плечи, заставляя поёжиться. Ева плавно приоткрыла боковое стекло, и в салон ворвался сырой, пахнущий асфальтом воздух. Она секунду помолчала, глядя на то, как я мокну, а затем негромко, но отчётливо произнесла, перекрывая шум ливня:

— Удачи тебе… подруга.

Стекло тут же поползло вверх, возвращая Еве её привычную маску хладнокровия. А я так и осталась стоять на тротуаре, глупо улыбаясь под проливным дождём.

Дождь на Покровке превратился в сплошную стену, когда я толкнула тяжёлую стеклянную дверь кафе. Внутри пахло молотым кофе, корицей и сухой древесиной — приятно, тепло и до тошноты контрастно после ледяного московского ливня и удушливой трибуны Общественной палаты.

Я остановилась у порога, чувствуя, как по спине стекают холодные капли. Мой взгляд принялся лихорадочно сканировать полутемный зал. Небольшие круглые столики, мягкие кресла, приглушённый свет торшеров. Посетителей почти не было — то ли из-за непогоды, то ли дед, в своей привычной манере, просто выкупил заведение на вечер, чтобы не терпеть посторонних. Я искала глазами его знакомый силуэт: прямую, несмотря на возраст, спину, дорогой костюм и ауру абсолютной, подавляющей власти. Но у окон было пусто.

— Агата, — раздался тихий, мягкий голос из глубины зала.

Я вздрогнула и обернулась. Навстречу мне плавно шла Персефона. На ней было простое, но элегантное тёмное платье, совершенно не соответствующее погоде, и непроницаемое лицо.

Она остановилась в паре шагов, мазнув оценивающим взглядом по моей мокрой одежде и влажным волосам, а затем недовольно цокнула языком. Я уже давно заметила у неё эту манеру всё контролировать. То, как безупречно, с иголочки всегда выглядел дед, было лучшим тому подтверждением.

— Он ждёт тебя, — сказала Персефона, разворачиваясь и увлекая меня за собой. — Идём. Он выбрал место в самом конце, подальше от окон.

Я сглотнула подкативший к горлу ком и двинулась следом. Она вела меня мимо пустых столиков в самую глубь заведения, где за тяжёлой бархатной ширмой скрывалась уединённая VIP-зона. С каждым шагом сердце колотилось всё отчаяннее, выбивая рваный, панический ритм.

За тяжёлой бархатной ширмой свет был ещё более приглушённым.

Дед сидел в глубоком кожаном кресле. Стоило мне сделать шаг внутрь, как иллюзия его былого величия, которую я бережно хранила в памяти, с треском раскололась. Он выглядел не просто плохо — он выглядел как человек, стремительно сдававший позиции. Лицо осунулось, седые виски казались серебряными в полумраке, а выцветший взгляд, некогда резавший сталью, сейчас тускло отражал свет лампы. И всё же, несмотря на то, что врачи оставили ему от силы год, из которого половина уже пролетела, в его фигуре по-прежнему угадывался деспотичный, властный патриарх, не терпящий возражений.

Он скользнул по мне своим тяжёлым взглядом, от которого по спине привычно пробежал холодок. Кустистые брови сошлись у переносицы.

— Садись, Агата, — раздался его сухой голос.

Я молча опустилась на стул напротив. Персефона бесшумно скользнула к его креслу и села рядом, по правую руку от деда. В её непроницаемом андроидном изяществе и том, как она плавно расправила подол тёмного платья, читалась готовность контролировать каждый его вдох. Они сидели плечом к плечу — создатель империи и его самое совершенное, преданное творение.

Дед неторопливо перевёл дыхание. Даже в этой болезненной медлительности сквозило его чудаковатое нежелание признавать собственную слабость. Он заставил меня выждать пару секунд, демонстрируя, что, несмотря на моё сегодняшнее выступление в Палате, правила здесь всё ещё диктует он.

— Ты ведь знаешь, почему я предложил тебе встретиться? — спросил он, глядя прямо на меня.

— Потому что я разрушаю твою компанию? — неуверенно предположила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Дед промолчал. Он медленно потянулся к бокалу с тяжёлым тёмным алкоголем, который стоял перед ним на столе. Тонкие пальцы Персефоны вздрогнули — она сделала едва заметное движение, пытаясь его остановить, но старик жёстко проигнорировал её и сделал глубокий глоток.