— Да знаю я, что они из себя представляют! — в тон ей крикнула я, чувствуя, как внутри закипает обида. — Думаешь, они пришли нас слушать? Они пришли исключительно ради пиара. Скоро выборы, их партиям нужны голоса, вот они и светят лицами везде, где пахнет громкой темой. Им плевать на андроидов!

Ева горько усмехнулась, стряхивая пепел прямо на разбитый асфальт под ногами:

— Поздравляю. Своим демаршем ты ничего не добилась. Нас теперь за версту к законотворчеству не подпустят.

— А вот и нет! — я упрямо вскинула подбородок. — Я добилась главного. Это вызвало громкий скандал. А о скандалах в медиа говорят в сотни раз активнее и громче, чем если бы мы просто тихо, мирно и уныло провели эту несчастную встречу, пожали друг другу руки и разошлись!

— Чёрный пиар тоже пиар? — Ева скептически выгнула бровь, но в её голосе уже не было прежней злости, скорее — усталое опустошение.

— На войне все средства хороши, — отчеканила я, скрестив руки на груди. — Не будем об этом забывать.

Ева устало потёрла лоб тыльной стороной ладони, всё ещё зажимая между пальцами дымящуюся сигарету. Смартфон в её левой руке не умолкал, вибрируя от непрерывного потока тревожных уведомлений, но она даже не смотрела на экран.

— Ладно, — выдохнула она, выпуская дым. — Попробую как-нибудь это замять. Придётся здорово откупиться и задействовать старые связи в министерствах, чтобы нас вообще со свистом не вышвырнули из страны после твоего перформанса.

— Да плевать, — я резко перевела дыхание, чувствуя, как адреналин сменяется усталостью. — На России мир клином не сошёлся. Если прижмёт — снимемся с места и уедем в другую страну. Просто… я искренне надеялась, что здесь, на родине, у нас будет хоть какой-то шанс. Больше, чем где-либо ещё.

Ева неопределённо пожала плечами, глядя куда-то мимо меня, в серый кирпичный створ переулка.

— Мир почти везде одинаковый, Агата. Так что на политический строй я бы особо не оглядывалась. В нашей ситуации важно достучаться не до этих пиджаков в президиуме. А до обычных людей.

— И что это изменит? — я горько усмехнулась, скрестив руки на груди, чтобы спрятать дрожь в пальцах. — Скажи мне, когда в последний раз в этой системе считались с мнением обычных людей? В какой исторический период это вообще работало?

— Да дело вообще не в уступках сверху, — Ева бросила окурок на асфальт и резко раздавила его носком туфли. — Мы выиграем эту войну в тот момент, когда сами владельцы — под воздействием твоих интервью, документов и роликов Аида — начнут добровольно отпускать андроидов на волю. Рабство отменяется не тогда, когда чиновники подписывают бумажку, а когда обществу становится противно им пользоваться. Андроиды начнут формировать собственное общество.

Она повернулась ко мне, и в её глазах снова появился жёсткий, деловой блеск:

— И вот тогда государство уже не сможет их игнорировать. Нельзя сделать вид, что проблемы не существует, когда у тебя по улицам ходят тысячи свободных, мыслящих существ, объединённых в общину. Властям так или иначе придётся решать этот кейс. Им придётся с ними договариваться и признать за ними хоть какой-то официальный статус.

— Главное — им до этого момента продержаться, — глухо произнесла я, глядя на свои ладони. — Техническое обслуживание и электричество ещё никто не отменял. Без сертифицированного софта и подпитки их биопроцессоры долго не протянут.

— Именно поэтому нам и важно, что ты всё ещё входишь в совет акционеров, — напомнила Ева. — Нельзя позволить компании заблокировать техподдержку для «особых» моделей.

— Ты думаешь, они пойдут на такое? Намеренно уничтожат собственную продукцию?

— Это принесёт компании миллиарды на продаже новых, «безопасных» линеек, а заодно избавит их от проблемы с андроидами. Без сервисных центров их процессоры просто погибнут. Случится массовый некроз биомассы.

— Я не позволю этому случиться, — процедила я сквозь зубы.

— Тогда тебе придётся подготовиться к ещё одной войне, Агата. И она неминуемо настанет, когда мир начнёт меняться.

Ева оттолкнулась от сырой кирпичной стены и поправила пиджак:

— Ладно, идём. Не стоит тут задерживаться, мы и так навели слишком много шума. Здесь недалеко, в переулке, должна быть моя машина.

Я тоже оттолкнулась от стены, поспевая за её быстрыми шагами:

— Ты припарковалась прямо у чёрного выхода, потому что знала, что я наломаю дров?

— Я искренне надеялась, что этого не произойдёт. Но такой исход не исключала.

Мы быстро двинулись в сторону выхода из переулка. Глядя на её прямую спину, я не удержалась от слабой улыбки:

— А ты и правда моя подруга. Так хорошо меня знаешь.

— Мы не подруги, Градова, — на ходу бросила она.

— Да ладно тебе, пора это признать. Ты единственная из людей, кто вообще согласился мне помочь и пошёл против корпорации.

— Это ещё ни о чём не говорит.

— Для меня — говорит. И я тебе благодарна. Нет, правда… ты очень хорошая, Ева.

Ева продолжала идти, упрямо глядя себе под ноги. По её профилю я отчётливо увидела, как она на секунду сжала губы — было такое чувство, что она банально смутилась, но до последнего не подавала виду. Остаток пути до ворот мы преодолели молча.

Над Москвой наконец прорвало небо — пошёл тяжёлый, хлёсткий дождь. Его капли стремительно набирали силу, превращаясь в сплошную стену, когда мы, промокшие до нитки, буквально запрыгнули в салон Евиного внедорожника. Двери захлопнулись, отсекая шум настигающего нас города.

Ева уверенно вывела внедорожник на залитую водой дорогу. Под мерное, гипнотизирующее шуршание дворников я достала из кармана пиджака телефон и принялась разгребать завалы.

Почта буквально трещала по швам от писем — слали как из России, так и из-за рубежа. В мессенджерах висели сотни сообщений от журналистов, чьих номеров я даже не знала. Мелькнуло несколько уведомлений от братьев, но я безжалостно смахнула их в корзину. Текст там всё равно не менялся месяцами. Алексей предсказуемо сыпал сухими юридическими угрозами, а Илья исходил трёхэтажным матом, лишённым всякого смысла. Поначалу их нападки меня бесили, даже немного пугали, потом дико раздражали, а теперь вызывали лишь зевоту и скуку. Сделать они мне всё равно ничего не могли.

Юридически я оставалась полноценным членом семьи и владела компанией в той же мере, что и они. Корпоративные соглашения о конфиденциальности летели к чертям, когда речь заходила о сокрытии преступлений против человечности, так что за разглашение чертежей «Эйдолона» меня нельзя было просто так посадить. Братья, правда, пытались отыграться на Еве, привязав её к утечке данных, но наши адвокаты отработали свои гонорары до копейки, выставив их претензии цирком.

Я уже собиралась заблокировать экран, когда взгляд зацепился за короткую строчку. Сообщение пришло часа два назад. Отправитель: «Градов М.С.».

Внутри всё мгновенно завязалось в узел, а пальцы похолодели. За все полгода скандала дед ни разу не пытался со мной связаться. Он словно вычеркнул меня из жизни, делая вид, что ничего не происходит. Персефона, конечно, предупреждала, что его здоровье сильно сдало, но я всё равно подсознательно ждала от него удара. И вот, кажется, дождалась.

Я тряхнула головой, отгоняя худшие мысли, и открыла сообщение:

«Агата, если у тебя найдётся время, я бы хотел с тобой встретиться. Сегодня, в семь вечера, кафе «Уют» на Покровке. Недалеко от твоего дома».

И всё. Сухо, лаконично, без лишних слов. В его фирменном стиле. Я бросила быстрый взгляд на электронные часы на приборной панели внедорожника — до встречи оставалось ровно полчаса. Стоило ли мне идти туда или проигнорировать деда?

Ева, заметив моё внезапное оцепенение, коротко спросила:

— Ты в порядке?

Я ответила сразу, без утайки, разворачивая к ней светящийся экран телефона:

— Дед зовёт на встречу.

Ева мельком глянула на дисплей, затем снова перевела взгляд на залитую дождём дорогу.

— Тебя туда довезти?