— Цербер так и не пришёл в себя?

— Ты думаешь, он был бы таким послушным, если бы пришёл? — ответила я, искоса глядя на Цербера.

Анна посмотрела на него с искренним сочувствием:

— Мне очень жаль, что с тобой это случилось. Я была бы в ужасе, если бы Арес меня забыл... Тебе, наверное, тоже непросто — не помнить нас?

— Я надеюсь вернуть свою память, — отозвался Цербер, — если хозяйка проявит достаточно терпения.

— Не нужно этих раболепских слов, — отрезала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Я понимаю, — его голос оставался ровным. — Ты хочешь видеть меня другим. Но сейчас я могу быть только таким.

Анна посмотрела на меня с немым укором, и я прикусила язык. Терпение. Только оно мне и оставалось. Анна разлила чай и дала кружку даже Церберу. Тот на секунду растерялся, глядя на пар над водой, но всё же взял её и сделал вежливый глоток. Я же просто крутила чашку в ладонях, не решаясь притронуться к напитку.

— И что ты планируешь делать дальше? — спросила Анна.

— Не знаю. Персефону так просто не взять. После похищения Алексея они не будут мне доверять. Мне к ним не подобраться.

— Ну... а если с Персефоной просто поговорить?

У меня вырвался нервный смешок.

— Издеваешься? И что я ей скажу?

— Правду?

— Конечно! — я вскинула руки в притворном приветственном жесте. — Дорогая мамочка, скажи-ка, правда ли в твоей голове хранятся чертежи новейших биопроцессоров? Да? Ой, а не могла бы ты мне их отдать? Я тут, знаешь ли, планирую пустить компанию по миру. Не хочешь поспособствовать?

— Мать? — Анна на мгновение уставилась на меня, недоверчиво приподняв брови. —Персефона считает себя твоей матерью?

— Да, — бросила я, пытаясь не думать о Марии Градовой. — Она считает меня и моих братьев своими детьми, а деда — создателем и отцом в одном лице.

— Первый раз слышу о таком... Чтобы машина искренне пыталась заменить мать.

— Да ничего она не заменила! — тут же вспылила я. — Эта запрограммированная дрянь вечно лезла в мою жизнь со своей заботой, но матерью она мне не стала. И никогда не станет, как бы ни прописывала это в своих чёртовых алгоритмах!

Анна ничего не ответила, давая мне время остыть. Пока я брала себя в руки, она медленно провела пальцем по горячему ободку чашки, не отрывая взгляда от тёмной глубины напитка.

— Знаешь, — тихо произнесла она через минуту, — а ведь это не так уж плохо — иметь мать. Даже такую. Моя вот никогда нас с братом не любила. Вся её жизнь была посвящена только себе, мужчинам, вечной погоне за призрачным счастьем... А стоило нам стать совершеннолетними, она просто исчезла. Бросила нас.

Она подняла на меня свои светлые, полные печали глаза.

— Мне кажется, если бы нас воспитывал андроид, даже такой, возможно, мы бы получили куда больше тепла.

— Она машина, Анна! — отчеканила я, стукнув по столу. — Машина не способна дать истинное тепло!

— Арес тоже машина, — мягко парировала она, — но он делает меня счастливой. Да, наши отношения прошли через трудности, нам было невыносимо сложно, но я никогда от него не отказывалась. И не собираюсь.

— Это разная любовь! — я почти выкрикнула это. Разговоры о Персефоне всегда вызывали у меня только негатив. — Любовь к своему ребёнку нельзя сравнивать с... с похотью!

— Так для тебя Цербер — всего лишь похоть?

Вопрос ударил меня под дых, мгновенно сбив весь пыл. Я украдкой взглянула на Цербера. Он замер с кружкой в руках, не двигаясь, но мне показалось, что он внимательно ждёт моего ответа — ждёт, чтобы услышать, что между нами на самом деле.

Я тяжело выдохнула, чувствуя, как отступает злость, оставляя после себя пустоту.

— Ты права. Для меня всё гораздо глубже.

Анна сделала глоток, и на её губах появилась слабая, едва заметная улыбка.

— Я не самый храбрый человек на свете. Мне далеко до тебя и уж точно далеко до Евы. Но одно я знаю точно: за любимого я пойду до самого конца. Так, может... Персефона того же мнения?

Я уже поднесла чашку к губам, собираясь последовать её примеру, но так и застыла. Чай обжигал пальцы через фаянс, но я этого не чувствовала.

Любовь. Вот он — ответ, который лежал на поверхности.

Персефона не просто имитировала опеку над дедом. Она действительно любила его — по-своему, страшно, механически, но любила. И нас тоже. Если подумать, её поступок в отеле под таким углом мог выглядеть иначе. Она дала нам время сбежать. А когда мы не воспользовались шансом, не уничтожила Цербера. Она отправила его выполнять функцию солдата — просто чтобы разлучить нас. Чтобы он перестал влиять на меня, но при этом... не решилась стереть его личность окончательно. Она не хотела, чтобы я ненавидела её ещё сильнее.

Если всё это правда, а не моя фантазия, то Персефона вполне была способна на диалог. Но что я могла ей предложить, чтобы остановить всё это безумие? И могла ли она хоть на что-то повлиять? То, что я видела, вполне доказывало: она имела намного больше воли, чем демонстрировала при других. Вопрос — как мне до неё добраться?

— Всё в порядке? — голос Анны вырвал меня из раздумий. Она обеспокоенно вглядывалась в моё лицо. — Я сказала что-то не то?

— Нет, напротив, — я медленно поставила чашку на стол. — Ты заставила меня задуматься. Кое-что в моей голове наконец-то встало на свои места.

— Надеюсь, это что-то хорошее, — вздохнула Анна. — Плохого нам и так хватает с избытком.

— Потенциально — хорошее. Всё зависит от того, как это реализовать.

Я подалась вперёд, внимательно глядя на Анну:

— Скажи, если бы ты была любящей матерью... чего бы ты хотела больше всего на свете?

— Быть со своими детьми, — не задумываясь, ответила она.

— Верно. А если бы они категорически не хотели быть с тобой? Как бы ты поступила?

Анна неопределённо пожала плечами и сделала глоток остывающего чая.

— Не знаю... Зависит от того, какая я мать. Если плохая — я бы пыталась заставить их вернуться, давила бы на жалость или силу. А если хорошая... я бы попыталась найти к ним другой подход.

Я задумчиво почесала затылок, примеряя эти слова к железной логике Персефоны.

— То есть, если бы ты понимала, что единственный способ сблизиться с ребёнком — это совершить для него какой-то по-настоящему важный поступок... Ты бы на это пошла?

— Что за странный вопрос? Конечно, да. — Анна мягко улыбнулась. — Поступки — это единственный универсальный язык. Но они должны совершаться с двух сторон. Односторонние жертвы редко ведут к миру.

В её словах был смысл, и я собиралась их хорошенько обдумать до встречи с Евой. Но телефон в кармане вдруг забился в неистовой вибрации. Судя по настойчивости — Алексей был уже на свободе.

Я достала гаджет и хмуро посмотрела на дисплей. Довольно мило с его стороны — вспомнить о моём существовании после того, как он готов был первым отдать меня под пытки. Впрочем, просидев ночь в душном гараже, Алексей наверняка успел остудить голову и догадаться, чьих это рук дело. Он был кем угодно, но в долгой перспективе — только не дураком. Я сбросила звонок и засунула телефон обратно. Разбираться с ним сейчас совсем не хотелось.

— Что-то важное? — спросила Анна, заметив выражение моего лица.

— Ерунда, — отрезала я. — Спам.

Мы посидели ещё пару минут в неловкой тишине, допивая остывающий чай. Пытаясь хоть как-то унять дрожь в руках, я вызвалась помыть посуду, буквально вырвав кружку у Цербера и Анны. Тот послушно уступил, не издав ни звука.

Пока я мыла чашки, а заодно и прочую посуду — тяжёлый стальной вок и алюминиевые ковши, появившиеся, как только Анна взялась за обед, — меня кидало из размышлений в нервозность. Цербер стоял рядом, принимая из моих рук мокрый металл. Его близость, размеренные, выверенные движения и продолжающееся беспрекословное послушание действовали на меня похуже пытки. Он был здесь, так близко, но одновременно — бесконечно далеко.

После того как мы закончили с готовкой, случилось маленькое чудо. Оно воплотилось в образе крайне разъярённой Евы, которая всё же привезла Чена. Стоило им переступить порог, как до кухни долетел вкрадчивый голос Ареса: