Бокал пролетел над полированной поверхностью, кувыркаясь в воздухе и расплёскивая янтарную жидкость во все стороны. Часть брызг попала на отца и Алексея.

— Вы сейчас себя слышите? — мой голос сорвался на хрип. Я оперлась руками о стол, чувствуя, как дрожат пальцы. — Вы понимаете, что это вообще означает?

Отец, отряхивая брызги с пиджака, уставился на меня с искренним недоумением.

— Ещё больше денег? — предположил он, будто это был самый очевидный ответ в мире.

— Ты только о них и можешь думать? — закричала я, чувствуя, как срываюсь в истерику. — Они тебе совсем затмили разум? Это тебе не игрушки! Они будут убивать! Понимаешь? У-би-вать!

Алексей, в отличие от меня державший себя в руках (либо уже привыкший к моим странностям), вытирал лицо салфеткой и процедил с раздражением:

— И что? Это же не мы их убьём. Разве производитель пистолета несёт ответственность за то, что из его пистолета будут стрелять?

— Это неэтично! — выкрикнула я.

Илья мерзко, пьяно рассмеялся. Его смех эхом разнёсся по комнате, отражаясь от высоких потолков.

— Это ты-то говоришь об этике? — он ткнул в меня пальцем, едва не потеряв равновесие. — Что с тобой, сестрёнка? Жалеешь какой-то искусственный интеллект? Уж ты-то должна понимать, что это всего лишь машины. У них нет ни чувств, ни желаний. Дадим команду воевать — пойдут воевать. Сломаются — продадим новые.

Я посмотрела на них. На отца, который уже прикидывал в уме, как подскочат наши акции. На Алексея, анализирующего юридические риски. На Илью — уже поддатого и самодовольного. Меня разрывало от презрения к людям, которых я должна была называть своей семьёй. Пускай они и не знали о биопроцессорах — это не имело никакого значения. Уже то, что мы станем создателями машин для убийств, должно было привести в ужас любого, у кого есть сердце. Любого, кто способен на эмпатию. Но они даже не дрогнули. Они только потирали руки, предвкушая прибыль.

Дед, единственный сохранявший спокойствие во всей этой вакханалии, подошёл к главе стола. Персефона бесшумной тенью следовала за ним.

— Удивительно, — произнёс он задумчиво, глядя на меня. — Удивительно, что кто-то из вас вообще знает такие слова, как «этика».

Он обвёл взглядом отца и братьев — и в этом взгляде читалось такое презрение, что они поёжились. Даже Илья перестал хихикать.

— Тем не менее курс мы не изменим, — продолжил дед, и его голос зазвучал жёстче. — Мир меняется, человечество не стоит на месте и изобретает всё более изощрённые способы себя уничтожить. Будто... — он запнулся, и на его лице мелькнуло что-то похожее на тень давней боли. — Будто болезней им мало.

Он перевёл дыхание, собираясь с мыслями.

— Миру пора воевать не руками живых солдат, а механическими. Чтобы избежать ненужных смертей.

— О, а вы на старости лет стали сентиментальны, дедушка, — протянул Илья. — Заботитесь о чужих жизнях.

Алексей, проигнорировав брата, уточнил:

— Ты не услышал главного, Илья. Как я понял, мы будем продавать эту линейку не только России, но и всему миру, верно?

Дед кивнул.

— Всё верно. Спрос будет бешеным. Каждая армия, каждая ЧВК, каждая страна, которая хочет сохранить жизни своих солдат, захочет получить таких бойцов.

Меня пробрал смех. Нервный, истерический, неконтролируемый. Вся эта ситуация, весь этот разговор, эти люди за столом — всё это было каким-то безумием, дурным сном, из которого я никак не могла проснуться.

— Что смешного? — отец посмотрел на меня с подозрением.

— В вас совсем нет патриотизма? — спросила я, давясь смехом и слезами одновременно. — Совсем? Вы готовы продавать оружие кому угодно, лишь бы платили?

Дед посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом.

— Мой патриотизм закончился в тот день, — сказал он тихо, чеканя каждое слово, — когда врачи не смогли поставить правильный диагноз моей жене.

Мы все замолчали.

Да, в те времена бесплатная медицина оставляла желать лучшего. А на платную у семьи денег не было — они и так сидели по уши в долгах, вкладывая каждый рубль в молодую компанию. Вот тебе и хвалёная социальная медицина. Кто бы мог подумать, что всё обернётся так? Что из-за одной врачебной ошибки погибнет женщина, и это убьёт в её муже всё человеческое, оставив только гения и циника?

Дед кашлянул, прочищая горло, и продолжил, снова став жёстким и деловым:

— Всё сказанное должно остаться в кругу семьи. Филиалы пока не должны об этом знать. Леонид, ты и сыновья займётесь переговорами с заинтересованными сторонами. Никаких посредников. Встречи будете проводить лично. Это вопрос государственной важности и коммерческая тайна высшего уровня.

— А я? — спросила я, глядя на деда.

Отец махнул рукой, даже не удостоив меня взглядом.

— Просто не путайся под ногами.

Я сглотнула комок в горле.

— Тогда могли бы и не приглашать. Раз я для вас балласт.

Дед посмотрел на меня.

— Мы семья, — сказал он просто.

Я усмехнулась. Горько и зло.

— Что-то я ею себя не чувствую. Ни капли.

Илья допил остатки бренди из своего стакана и процедил:

— Ну ещё бы. Ты всегда была здесь чужой.

Дед поднял руку, призывая к тишине.

— Есть ещё кое-что, — сказал он. — Я собираюсь забрать ваших Церберов.

Алексей подался вперёд, в его голосе послышалось искреннее удивление:

— Что? Навсегда? Я только недавно к своему привык.

— На время, — поправил дед. — Я хочу провести диагностику и покопаться внутри. За три года они накопили много полезного опыта, выработали уникальные алгоритмы, которые помогут их преемникам. Это бесценные данные.

Я дёрнулась. Внутри всё похолодело. Медленно повернула голову и посмотрела на Цербера.

На нём не было лица. Если это вообще уместно говорить о машине. Абсолютно каменное, непроницаемое выражение. Но в его красных глазах, встретившихся с моими, я прочитала то же, что чувствовала сама. Ужас. Он не должен попасть к деду. Ни за что.

Я поднялась с кресла.

— Думаю, мне пора, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце в груди бешено колотилось. — У нас с Цербером ещё дела на сегодня. Мы заскочим на неделе на завод.

— А ну стоять! — рявкнул отец, вскакивая.

Я вздрогнула, но не остановилась.

— Вы что, мне не верите? — спросила я в пустоту.

— Ты врёшь как дышишь, — лениво протянул Илья из-за стола. — Это у тебя лучше всего получается.

Голос деда прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь:

— Я хотел бы забрать всех сегодня. Именно поэтому я вас и собрал.

Я резко развернулась.

— Цербер принадлежит мне, — отчеканила я, глядя ему прямо в глаза. — Я не собираюсь его отдавать.

Отец шагнул ко мне, его лицо перекосилось от злости.

— Он принадлежит компании, и ты прекрасно это знаешь! — заорал он. — Мы вполне можем его изъять.

— Нет, — сказала я твёрдо.

Алексей поднялся, поправляя пиджак. Его голос был ледяным:

— Ты совсем ополоумела? — спросил он, глядя на меня сверху вниз. — Думаешь, если у тебя такая же равная доля, как и у нас, то ты нам ровня?

Он подошёл ближе, зажимая меня с другой стороны, и я невольно сделала шаг назад, врезавшись спиной в дверной косяк.

— Ты прекрасно знаешь, что это не так, — продолжил он, нависая надо мной. — Ты никто. Ошибка, что ты вообще получила эту фамилию. Ты здесь чужая. Всегда была и всегда будешь.

Я не могла больше этого выносить.

Рванула Цербера за руку и выскочила с ним в коридор, таща за собой и вцепившись мёртвой хваткой в его запястье. Мы быстро шли по длинной галерее. Я не смотрела назад, но слышала тяжёлые шаги за спиной.

— Стоять! — донеслось вслед. — Стоять, я сказал!

Илья.

Он выскочил за нами в коридор. Шатался от выпитого, но двигался быстро. Он вообще в этом плане был слаб — быстро пьянел, но ещё быстрее становился агрессивным. Я пыталась игнорировать его крики, продолжая тянуть Цербера за руку.

Илья настиг нас у выхода в центральный холл.