Он грубо оттолкнул Цербера в сторону, как мешающую вещь. Я увидела, как Цербер весь подобрался. Тело напряглось, плечи развернулись, рука сжалась в кулак — и в этом кулаке чувствовалась такая сокрушительная сила, что мне стало страшно. Но я быстро, отчаянно покачала головой, глядя ему в глаза. Нет. Не смей. Приказ.

Илья даже не заметил этой немой сцены. Он ткнул меня в грудь пальцем с такой силой, что я едва устояла на ногах. От него разило бренди и злобой.

— Ты вернёшься и сделаешь, как говорит дед, — процедил он сквозь зубы.

Я выпрямилась, не собираясь уступать.

— Или что?

— Или ты очень об этом пожалеешь, — пообещал он.

Я усмехнулась, чувствуя, как внутри всё кипит.

— Я и так каждый день жалею, что вы — моя семья.

Илья рассмеялся мне в лицо. Мерзко, пьяно, с издевкой.

— Ты? Ты? — он снова ткнул меня в грудь. — Да ты никто, слышишь? Ты нам не семья. Ты лишь жалкое недоразумение нашей матери.

— Она любила меня не меньше, чем вас, — сказала я тихо, но твёрдо.

— Она просто жалела тебя, — прорычал Илья, приближая своё перекошенное лицо к моему. — Жалкую сиротку, которую вытащила из вонючего приюта.

— Но именно со мной она провела свои последние часы, — произнесла я, и мои слова упали в тишину коридора как приговор.

Я даже не успела понять, что произошло. Просто удар, от которого голова мотнулась в сторону, а щёку обожгло дикой болью. Звук пощёчины гулко разнёсся под высокими сводами. Я отшатнулась, врезаясь плечом в стену, и поднесла руку к лицу, не веря в случившееся.

Они унижали меня годами. Напоминали, что я удочерённая, что я чужая, что я — ошибка. Но никогда. Никто из них никогда не поднимал на меня руку.

Я подняла глаза на Илью. Он стоял, красный от ярости и выпитого, тяжело дыша.

— Что, такой ущербный, что только бить женщин и можешь?

Он замахнулся снова. На этот раз кулаком.

— Грёбаная сука, — прошипел он. — Ты украла наше наследство. Разбазариваешь его. А теперь ещё и вякаешь!

— А вам, жадным свиньям, — выкрикнула я, вжимаясь в стену, — никогда не приходило в голову, что я умышленно это делаю? Что меня тошнит от ваших денег, поэтому я так легко с ними расстаюсь?

Его кулак уже летел в моё лицо.

И не долетел.

Я не сразу поняла, что случилось. Просто кулак Ильи замер в паре сантиметров от моей щеки, схваченный стальной рукой, белой как мел. Илья даже пискнуть не успел. Цербер просто возник, заломил ему руку так, что тот взвыл и согнулся пополам, а затем, без замаха, коротко и страшно ударил в челюсть.

Илья рухнул на пол как подкошенный.

Но Цербера это не удовлетворило. Он сел на него сверху, прижимая коленом грудь, и нанёс ещё один точный удар по лицу. Глухой, мокрый звук ударил мне в уши. Затем ещё один. И ещё.

Я стояла, ошалев от ужаса, не в силах пошевелиться. Просто смотрела, как секунду назад надо мной нависал мой брат, а теперь он лежит на полу, и его лицо под ударами Цербера превращается в кровавое месиво. Хруст костей, брызги крови на мраморном полу, на моих туфлях.

— Цербер, прекрати! — закричала я, срывая голос.

Он меня не слышал. Его рука, сжатая в кулак, опускалась и опускалась — методично, как поршень.

— Ты убьёшь его! — заорала я, бросаясь вперёд, не зная, стоит ли лезть между ними, пытаться остановить эту мясорубку.

И тут, к счастью или нет, появилась Персефона, которая, видимо, последовала за нами, как и Илья.

Её рука — тонкая, но невероятно сильная — стальной хваткой сомкнулась на запястье Цербера, останавливая занесённый для удара кулак. Цербер дёрнулся, пытаясь вырваться, но она держала крепко. Она была сильнее.

— Слезь с моего сына, — произнесла она с холодной, опасной угрозой.

Да. Персефона считала себя нашей матерью. И выглядела точь-в-точь как моя мама. Та же родинка над губой, тот же разрез глаз, та же линия скул. Дед воссоздал в ней копию своей любимой дочери, и, глядя на неё, я почти не отличала её от живой.

Цербер остановился, но не слез. Он прорычал, глядя на неё снизу вверх:

— А если нет?

— Тогда я скажу отцу, что у тебя сбой, — спокойно ответила Персефона. — И для тебя всё станет только хуже. Ты же знаешь. Он не любит бракованный товар.

Цербер усмехнулся — страшно, одними уголками губ.

— Разве то, что я сделал с ним, не свидетельствует об этом?

Персефона чуть склонила голову набок, разглядывая его.

— Нет, — сказала она. — Ведь это он напал первым на объект твоей защиты. Ты сработал в рамках протокола.

Цербер, казалось, немного остыл. Ярость в его красных глазах пригасла. Он медленно разжал кулак. Персефона отпустила его руку и отступила на шаг. Цербер поднялся на ноги и виновато посмотрел в мою сторону.

Илья застонал. Он лежал на полу, скорчившись, и его лицо… Боже, его лицо было сплошным кровавым месивом. Разбитые губы, сломанный нос, заплывающие глаза.

Персефона склонилась к нему, и в её голосе появилась нежность, от которой у меня внутри всё перевернулось:

— Мой мальчик, — прошептала она, опускаясь к нему и касаясь его окровавленной щеки. — Я уже вызвала скорую. Они помогут. Всё будет хорошо.

Илья что-то бессознательно бормотал, мотая головой, пытаясь отстраниться:

— Не трогай... не трогай меня... мне больно...

Но Персефону это не смущало. Она смотрела на него с такой любовью и заботой, будто он был самым дорогим существом на свете.

Цербер подошёл ко мне. Я, не думая, шагнула вперёд, заслоняя его собой от Персефоны. Глупо, конечно. Она была сильнее нас обоих. Но я не могла иначе.

Персефона посмотрела на меня. В её взгляде не было злости. Только усталая, всезнающая печаль.

— Тебя послал дед, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Но ты не заберёшь его.

Она вздохнула. Так по-человечески, так естественно, что у меня защемило сердце.

— Дорогая, — сказала она мягко. — Я не такая ужасная, как ты привыкла меня считать. Если ты не хочешь его отдавать, я не применю силу.

Я молчала, не веря ни одному её слову.

— Но я должна тебя предупредить, — продолжила она, и голос её стал серьёзнее. — Не нужно пытаться влезать в секреты твоего деда.

Я вздрогнула.

— О чём ты?

Она продолжала утешать Илью, который, кажется, мало понимал, о чём мы говорим, но её слова были обращены ко мне:

— Твоя авантюра с заводом — глупая и опасная. Если бы твоего деда не забавляли ваши жалкие попытки узнать его секреты, твоей подруге и её другу сильно бы не повезло. Мы бы уже вызвали полицию.

У меня перехватило дыхание.

— Она — вице-президент, — выпалила я. — Она имеет право там находиться.

— Может, имеет, не спорю, — подтвердила Персефона. — Но за кражу информации увольнение — лучшее, что могло бы её ждать. А могло быть и хуже. Но ты всё равно решила её использовать. Это не очень красиво, моя девочка.

Она посмотрела на меня в упор.

— Что заставило её это сделать? Деньги? Или, быть может, шантаж?

Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что я не такая… Но слова застряли в горле. Потому что я поймала себя на мысли, что я именно такая. И по лицу Персефоны поняла: она тоже это поняла. Она видела меня насквозь. Эта проклятая копия моей матери смотрела на меня с той же всепонимающей печалью, с которой когда-то смотрела мама.

— Милая, — сказала нежно Персефона. — Хватит вести себя так, будто вокруг тебя одни враги.

Она встала на ноги и, не обращая внимания на стонущего Илью, протянула ко мне руку.

— Мы можем быть одной семьёй, если забудем о вражде и перестанем друг друга бояться.

Я инстинктивно спряталась за спину Цербера, вцепившись в его пиджак. Та же липкая, животная паника, что и в детстве, когда она тянула ко мне руки, накрыла меня. Я вжалась в широкую спину Цербера, чувствуя, как дрожат колени.

— Ты не моя семья! — выкрикнула я из-за его плеча, и голос сорвался на визг. — И ты мне не мать! Отстань от меня! Я знаю, что делаю!

Персефона остановилась. Её рука, так и не коснувшаяся меня, безвольно опустилась.