Я подошла ближе, невольно задержав дыхание.

— Зачем роботу «кормить» свои узлы сахаром и кислородом?

— У меня только одно логичное предположение, — ответил Лим. — Они пытаются имитировать биологические процессы.

— Но для чего?

Лим задумчиво потёр подбородок, размышляя вслух:

— Чтобы повысить энергоэффективность? Возможно. Чтобы ускорить регенерацию полимеров? Тоже вариант. Но есть ещё одна причина. — Он выдохнул. — А что, если внутри этого бронированного черепа спрятано что-то настолько хрупкое, настолько уязвимое, что оно просто задохнётся без постоянной подпитки кислородом и глюкозой?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Но это бред, — мой голос прозвучал хрипло, почти умоляюще. — Кто в здравом уме станет запихивать живые ткани в машину?

— Тот, кто понял, что кремний достиг своего предела. — Глаза Лима лихорадочно блеснули. — Тот, кто знает: никакой нейропроцессор, никакой квантовый чип никогда не сможет имитировать пластичность живого мозга. Можно распараллеливать вычисления, увеличивать тактовую частоту, наращивать количество ядер — но это всё равно будет имитация. Очень быстрая, очень точная, но мёртвая.

Он перевёл дыхание.

— Поэтому можно поставить в машину не просто процессор, а «wetware».

— О чём ты? — я с трудом ворочала языком. — Что это вообще такое?

— «Wetware», — Лим произнёс это слово так, словно оно было проклятием. — Органический органоид. Мини-мозг, выращенный из стволовых клеток в лабораторных условиях. Нейроны, сформированные в строго определённую структуру, подключённые к электродам. Он не имитирует логику, как обычный ИИ, — он мыслит. По-настоящему. Потому что это настоящий мозг. Маленький, примитивный, специализированный — но живой.

Я смотрела на него и ничего не видела. Перед глазами плыли багровые круги — то ли отражение заката, то ли мигрень наконец добралась до меня, обвивая виски раскалённой проволокой.

— Связь между этим «мозгом» и телом идёт через электроды, — продолжал Лим. — Они переводят химические сигналы нейронов в цифровой код для конечностей и сенсоров. А питание… про «кровь» в трубках я тебе уже рассказал.

Он посмотрел на Цербера. И я тоже посмотрела — не в силах отвести взгляд.

— Если я прав, — тихо сказал Лим, — то Цербер лишь снаружи собран из композитов и титана. Снаружи он — машина. Но внутри…

Он не договорил.

— Но как? — мой голос дрогнул. — Почему этого никто не заметил? Андроидов тысячи, их чинят, разбирают, изучают под микроскопами…

— Во-первых, это лишь моё предположение, — Лим предостерегающе поднял палец. — У меня нет доказательств. Только косвенные признаки и логические умозаключения. Я не могу вскрыть процессор, чтобы убедиться, и не могу просветить его на рентгене — защитный экран глушит любую проникающую радиацию.

Он убрал руку.

— А во-вторых, «Эйдолон» — мастера иллюзий. Биоядро, скорее всего, заперто в герметичную титановую капсулу, покрытую слоем неактивных микросхем. На любом рентгене это будет выглядеть как обычная многослойная плата. Сканеры увидят кремний, металл, стандартную архитектуру. Никто не догадается ковырять глубже. — Он помолчал. — А на случай вскрытия у них есть механизм апоптоза. Стоит давлению в системе жизнеобеспечения упасть ниже критического уровня, или температуре подняться выше допустимой, или кому-то попытаться взломать капсулу — срабатывает химический детонатор. Органика — очень нежная субстанция. За секунды она превращается в бесформенную жижу.

— Я не инженер, — мой голос прозвучал глухо, будто из глубокого колодца. — Но если там органика… разве не нужно менять этот раствор? Обновлять?

Лим криво ухмыльнулся. В этой ухмылке не было веселья — только усталое, горькое подтверждение.

— А у ваших андроидов разве нет обязательного визита в «Эйдолон» для техобслуживания? — спросил он. — Раз в год, без исключений?

Я застыла.

Действительно, у деда были доверенные люди. Они в течение года объезжали все филиалы для таких осмотров.

— И правда… — прошептала я. — Раз в год. Боже, Лим… это касается всех моделей?

— Только элитных, — Лим мотнул головой в сторону Цербера. — Базовые — совершенно обычные железяки.

В горле пересохло так, что я с трудом сглотнула.

— Так значит… — мой голос звучал едва слышно, почти беззвучно. — Цербер живой?

— Ну, предположительно — да, — Лим пожал плечами. — Настолько, насколько может быть живым мозг в банке. Он не дышит лёгкими, у него нет сердца, он не чувствует боли в нашем понимании. Но он… думает. Чувствует. Принимает решения, которые не заложены в его программу. Интерпретирует приказы, а не выполняет их слепо.

Цербер сдвинулся с места. Он не взглянул ни на меня, ни на Лима. Просто развернулся — и ровным, бесшумным шагом вышел из павильона.

— Эй! — крикнула я ему вслед.

— Тебе лучше пойти за ним, — негромко произнёс Лим. — Ему нужно… помочь переварить услышанное.

— Но мы не договорили! — я обернулась к нему. — Ты обещал рассказать всё, а я должна…

— Потом, — Лим устало махнул рукой. — Вы же ещё не уезжаете. Иди. Кажется, сейчас ты нужна ему больше, чем мои лекции по биохимии.

Я выскочила из павильона и едва не столкнулась с Чжи. Андроид замер у входа с подносом в руках. На нём стояли два бокала с переливающейся розовой жидкостью; на ободках красовались дольки карамболы.

— Ваши коктейли, — бесстрастно произнёс он, глядя сквозь меня. — Господин Лим распорядился подать в павильон.

— Куда он пошёл? — выпалила я, хватая его за рукав рубашки. — Цербер. Куда он направился?

Чжи моргнул ровно один раз, с механической размеренностью.

— Объект покинул виллу через боковую террасу. Направление — южная часть пляжа, частная береговая линия. Скорость передвижения выше средней человеческой, траектория прямая, без отклонений.

— Спасибо, — бросила я, уже разворачиваясь.

— Ваши коктейли? — донеслось мне вслед.

— Выпей сам!

Я вылетела на боковую террасу, чуть не поскользнувшись босыми ногами на гладком тиковом настиле. Под ногами захрустел гравий садовой дорожки, сменился прохладной, чуть влажной плиткой, а потом я ступила в песок. Он был ещё тёплым: за день солнце прокалило его, и теперь этот жар медленно отдавался в ступни, смешиваясь с прохладой надвигающегося вечера.

Я замерла на границе, где кончалась аккуратно подстриженная трава газона и начиналась полоса песка, усеянная птичьими следами и редкими ракушками, выброшенными волнами.

Вдалеке, у самой кромки воды, я увидела его. Белая фигура на фоне тёмного, почти чёрного моря. Закат уже догорел, оставив после себя лишь багровую полосу на горизонте, похожую на открытую рану. Небо стремительно темнело, наливаясь густой синью. В этом сумраке Цербер казался призраком — неестественно светлым пятном, вырванным из реальности. Он шёл прямо в воду, не оглядываясь.

— Цербер! — крикнула я, срывая голос.

Он не остановился.

Я рванула вперёд, проваливаясь пятками в песок, проклиная свою неуклюжесть и то, как эта дурацкая стихия замедляла каждый мой шаг. В ушах шумело — то ли от прилива крови, то ли от накатывающих волн.

Он уже стоял на самом краю, там, где вода лижет песок, оставляя пенные кружева. Скинул кроссовки. Сделал шаг вперёд. Волна накрыла его ступни, отступила, оставив мокрый след на одежде.

Я подбежала, тяжело дыша, и замерла в паре метров.

— Цербер, — выдохнула я.

Он не ответил. Он сел прямо на песок и уставился на горизонт — туда, где последний отблеск света умирал в слиянии неба и воды. Ветер трепал его одежду, а он лишь смотрел, не мигая, словно пытался разглядеть там что-то, доступное только его оптике.

Я подошла ближе и села рядом.

— Ох, ёлки, — выдохнула я, когда волна добралась до колен и жадно облепила бёдра, заставляя тонкое платье противно липнуть к телу. — Сейчас я вся вымокну!

Цербер смотрел на горизонт, не реагируя ни на мои слова, ни на воду, ни на моё присутствие.