Мне нужно было ему что-то сказать.

— Ну, давай посмотрим на это с другой стороны, — начала я обхватив колени руками и покосившись на него. — Ты ведь всегда хотел быть живым, помнишь? А тут бац — и твоё желание, возможно, сбылось. «Бойся своих желаний», как говорится.

Я позволила себе лёгкий смешок, больше похожий на нервный выдох.

Цербер даже не шелохнулся.

Я вздохнула, чувствуя, как улыбка сползает с лица.

— Ладно, проехали. — Я подтянула ноги повыше, и уткнулась подбородком в колени. — Цербер, я понимаю: это нелегко осознать. И, заметь, пока это всего лишь теория Лима. Подтверждений у нас нет. Так что предлагаю пока не впадать в депрессию, а дождаться информации от Евы. Она старательная, и если кто и сможет что-то нарыть в недрах «Эйдолона», то только она.

Цербер медленно повернул голову. Его красные глаза в сумерках горели тусклым, глубоким светом — как раскалённые угли, присыпанные пеплом.

— А если подтвердиться? — спросил он. — Что тогда? Что ты сделаешь?

Что я сделаю?

Я сказала Еве, что хочу возглавить «Эйдолон». Выведать секреты деда, отобрать у него империю, может быть, создать свою. Это звучало так... красиво. Так правильно. Месть семье, которая всегда смотрела на меня как на паршивую овцу. Самоутверждение. Деньги. Власть.

Но возглавить «Эйдолон», зная, что внутри моих андроидов — не просто процессоры, а живая ткань, выращенные в пробирках мини-мозги, — значит наплевать на все нормы этики и морали, какие только существуют на этой планете.

Смогу ли я взять на себя такую ношу?

В горле пересохло. Я сглотнула.

— Я понимаю: то, что делает компания... это ужасно, — сказала я, глядя на воду, на то, как волна накатывает и отступает, снова и снова. — Но давай пока не будем спешить. Мы ещё ничего не знаем точно.

— Понимаешь? — Цербер вдруг резко повернулся ко мне. Лицо... я никогда не видела у него такого выражения. Глаза горели алым, брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию. Это был гнев. Чистый, незамутнённый, почти животный. — А ты понимаешь, что вы с роднёй запираете живых существ в этих металлических коробках?

— Ну, технически это делаю не я.

— Тебе хорошо говорить! — Он пропустил мои слова мимо ушей. — У тебя есть тело! Настоящее человеческое тело! Которое чувствует прикосновения — по-настоящему! Которое мёрзнет, когда холодно, и обжигается, когда горячо! Которое болит, когда больно! А мне, знаешь... — Он запнулся, сглотнул. — Мне даже боль была бы в радость!

У меня внутри всё перевернулось.

— Что ты такое говоришь? — Я резко подалась вперёд, схватила его за плечо, пытаясь развернуть к себе. — Ты, в отличие от меня, проживёшь очень много лет! Ты переживёшь и меня, и моих внуков, и чёрт знает сколько поколений! У тебя будет вечность, Цербер! Целая вечность!

— Вечность в железной коробке? — Он выкрикнул это мне прямо в лицо, и я увидела, как его зрачки расширились, поглощая красную радужку. — Вечность, в которой я буду помнить, что я не человек, а просто удачный эксперимент? Что я никогда не смогу... — Он не договорил.

Его руки вдруг взметнулись, схватили меня за плечи — и в следующий миг я уже летела спиной вниз, врезаясь лопатками в мокрый песок.

Воздух вышибло из лёгких.

Цербер нависал надо мной, упёршись руками по обе стороны моего лица. Грудная клетка тяжело вздымалась. Он пристально смотрел на меня.

Налетела волна, ударила в наши тела, окатив водой до самых бёдер. Платье вздулось пузырём, намокло ещё больше и прилипло к коже. Я закашлялась, выплёвывая солёную воду, но взгляда не отвела.

Мы смотрели друг на друга.

Он отнял правую руку от песка. Медленно, очень медленно, будто каждое движение давалось ему с невероятным трудом, поднёс её к моему лицу.

Я замерла.

Его пальцы коснулись моей щеки, но в этом прикосновении не было механической отстранённости. Он водил подушечками по коже, словно изучал, запоминал, впитывал.

Потом рука скользнула ниже. По шее — я судорожно сглотнула, чувствуя, как пальцы задерживаются на бешено бьющейся жилке. Ещё ниже — ключицы, впадинка между ними — и наконец остановилась прямо на моей груди, там, где бешено колотилось сердце.

На его лице застыла такая концентрация, будто он разминировал бомбу. Каждая черта напряжена: брови сведены, губы плотно сжаты. Он боялся. Боялся не рассчитать силу, надавить слишком сильно, сломать.

— Я бы отдал все эти годы жизни, — тихо сказал он. — Все до единого. Лишь бы иметь возможность хотя бы раз почувствовать, как это — просто касаться твоей кожи. По-настоящему.

У меня внутри что-то оборвалось.

За свою жизнь я пересмотрела тонны ромкомов. Там были признания под дождём, под окнами, на вокзалах, чёрт побери, даже на крышах небоскрёбов. Но ничто — слышите, ничто — не трогало меня так, как эти слова, произнесённые сейчас, когда морская вода раз за разом накрывала наши тела, оставляя на коже солёную плёнку.

Я подняла руку. Медленно, осторожно, будто он мог исчезнуть от любого резкого движения. Коснулась его щеки.

Он прижался к моей ладони — чуть заметным, почти неуловимым движением. Не отрывая от меня своих красных глаз.

С моих губ невольно сорвалось:

— Цербер... я тебе небезразлична?

Он моргнул. Раз. Два.

Потом вдруг наклонился и уткнулся лицом мне в шею, зарываясь носом в мокрые волосы, рассыпавшиеся по песку. Я почувствовала, как его грудь прижимается к моей, как руки обхватывают меня, притягивая ближе.

Он выдохнул мне прямо в шею:

— Я не знаю, что со мной происходит. Но ты вызываешь у меня те же чувства... что и тот кот.

Я замерла на секунду.

Кот?

А потом хохот вырвался из горла — громкий, истеричный, неконтролируемый.

Цербер резко отпрянул и уставился на меня с неподдельным недоумением.

— Что смешного? — спросил он, и в голосе зазвучала обида.

Я утирала слёзы — от смеха, от напряжения, от всего сразу — и никак не могла остановиться.

— По-твоему, — выдавила я сквозь смех, — я такая убогая, что ко мне можно испытывать только жалость, как к бездомному коту? Ну, Цербер, такого я от тебя не ожидала! А я-то думала, у нас всё серьёзно!

Он растерянно смотрел на меня сверху вниз, и его лицо медленно вытягивалось.

— Я... — начал он, запинаясь. — Нет, наверное, я не то хотел сказать... Просто я... я запутался!

Я воспользовалась его замешательством: упёрлась ладонями ему в грудь и толкнула что было сил.

Цербер, не ожидавший подвоха, завалился на спину, взметнув фонтан брызг. Волна тут же накрыла его с головой, окатив заодно и меня.

Я села, отплёвываясь, и уставилась на него с победным видом.

— Вот когда разберёшься, тогда и поговорим! — заявила я. — А сейчас ты только посмотри на меня! Я вся мокрая и в песке! Лим решит, что мы тут подрались! Или того хуже — что ты меня утопить пытался в порыве чувств!

Цербер лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в темнеющее небо, где уже зажигались первые звёзды. Вода накатывала на него, облизывала бока, а он даже не шевелился.

— За что мне это? — простонал он, глядя в небеса. Голос звучал обречённо. — Мало того, что я раб машины, так ещё моя рабовладелица — с приветом.

— А ну не зли меня! — крикнула я, грозно стукнув по воде.

Он сел и тяжело посмотрел на меня.

— Поехали отсюда, — сказал он. — Домой.

Я приподняла бровь.

— Уже? А как же «Сингапурские слинги»?

— Я тебе сам сделаю такой, когда приедем, — отрезал он, поднимаясь на ноги и отряхивая мокрые штаны. — Только... дай мне сначала порефлексировать. Мне ведь хотя бы это можно? Или у рабов машин нет права на личное время?

— Цербер, — тихо позвала я.

Он взглянул на меня сверху вниз.

— Что?

Я тоже встала, отряхивая с платья песок. Занятие было бесполезным: он намертво впитался в мокрую ткань.

— Я обещаю, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Мы во всём разберёмся. Нам просто нужно... переспать с этой мыслью. Переварить. Обоим. И мы обязательно придумаем, что делать дальше.