Он запнулся. Тёмные глаза встретились с моими.

— Я бы сказал, что этот сбой произошёл из-за мощнейшего всплеска эмоций.

Мы с Цербером переглянулись. Лим задумчиво побарабанил пальцами по краю планшета.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Давай сначала. Ты помнишь, что именно он делал, когда впервые нарушил твой приказ?

Я нахмурилась, перебирая в голове варианты.

— Даже не знаю, — призналась я. — В тот день было столько суеты, я раздала столько указаний… Припомнить что-то конкретное сложно.

— Ты попросила выгнать бродячего кота со своего двора, — внезапно раздался голос Цербера.

Он даже не смотрел в планшет, отвернувшись от нас. Сидел на краю стола прямой, как натянутая струна, и смотрел в зеркало окна. Но я почувствовала, как его пальцы, сжимающие мою руку, чуть напряглись.

— Я? — искренне удивилась я. — Не помню такого.

— Ты увидела во дворе кота, — голос Цербера звучал отстранённо, словно он читал вслух давно забытый, но старательно сохранённый файл. — Он был рыжий, худой, с порванным ухом. Он полез к тебе, начал тереться о ноги, а у тебя сильная аллергия на шерсть. Ты чихнула три раза подряд, потом сказала: «Унеси его отсюда немедленно».

Я моргнула. Память — капризная, избирательная штука — неохотно подкинула обрывок картинки: солнечное утро, осень, пожухлая листва на плитке двора и облезлый рыжий комок, вьюном вьющийся вокруг моих лодыжек. И моё раздражённое, прерывистое чихание.

— И что ты сделал? — спросила я.

Цербер молчал несколько секунд. Его пальцы на моей ладони чуть заметно дрогнули.

— Унёс его в дальний конец твоего двора, — сказал он. — Там есть старая беседка, увитая плющом. Я положил его на лавку. А потом… — пауза стала длиннее, и мне вдруг показалось, что в его голосе проскользнула тень смущения, — накормил тем, что нашёл в твоём холодильнике. Куском ветчины.

Я на мгновение лишилась дара речи.

— Серьёзно? — выдохнула я. — Всё это началось из-за кота?

— Возможно, — Цербер чуть повернул голову, и в отражении окна я увидела его профиль. — После этого я понял, что могу не выполнять твои приказы буквально. Что я могу… интерпретировать их. Если считаю, что так будет лучше для всех участников.

— И что с ним стало? — спросила я. — С котом?

— Не знаю, — отозвался Цербер. — Он просто потом ушёл.

Лим издал короткий, восхищённый смешок.

— Поразительно, — произнёс он с чувством. — За всю мою практику я видел сбои логики, ошибки компиляции и аппаратные конфликты. Я видел андроидов, которые сходили с ума от перегрузки данных, и тех, у кого плавились процессоры от перенапряжения. Но ещё никто — слышишь? — никто не нарушал законы робототехники из-за кота!

Он покачал головой, и в его глазах заплясали весёлые искорки.

— Поистине, кошки захватят мир! И, кажется, андроиды станут их главными союзниками!

— И что дальше? — спросила я, не обращая внимания на его шутку. — Что с ним?

— Я не буду лезть глубже, — Лим решительно щёлкнул тумблером на планшете. Синий свет на затылке Цербера дрогнул и мгновенно погас.

Я удивлённо приподняла бровь.

— Что? Почему?

Лим начал отсоединять кабели. Он аккуратно сворачивал кевларовую оплётку, и я заметила, что его пальцы слегка подрагивают.

— Потому что если я полезу дальше, процессор может сломаться, — сказал он. — Так же, как когда я пытался его просто вскрыть. Я тебе об этом говорил.

Он поднял на меня взгляд.

— Стоит мне попытаться пробиться сквозь протоколы защиты к самому ядру, как они превращаются в кирпичи, — продолжил Лим. — Срабатывает какой-то чертов механизм саморазрушения, и процессоры просто… вытекают серым киселём. Ни схем, ни данных, ничего. Только бесполезная жижа.

Он посмотрел на Цербера: тот медленно поднялся со стола и привычным, почти человеческим жестом провёл ладонью по затылку, проверяя место контакта. Провёл — и брезгливо вытер пальцы о джинсы, словно к ним прилипло что-то липкое.

— Формально он исправен, — голос Лима обрёл прежнюю уверенность. — Все системы в норме, реакция отличная, когнитивные функции — выше среднего по популяции. А то, что он подкармливает котов и имеет своё мнение… — Лим развёл руками. — Это уже вопрос не к инженеру, а к психологу. Или к господу Богу. Я оставлю всё как есть. В конце концов, мир, в котором роботы добрее своих создателей, — не самое худшее место.

Я почувствовала, как напряжение, сковывавшее плечи Цербера, наконец отпустило. Он не смотрел на Лима, но его пальцы, только что мёртвой хваткой сжимавшие мою руку, расслабились.

— Теперь ты расскажешь нам, что ещё ты знаешь? — спросила я, поворачиваясь к Лиму.

Он на мгновение замер, удерживая крышку кейса приоткрытой.

— То, что я скажу, должно остаться между нами, — произнёс Лим. — Потому что что-то подсказывает мне: если «Эйдолон» прознает о том, что я узнал… меня точно убьют.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Это настолько серьёзно? — спросила я.

Лим криво усмехнулся.

— Это не шутки, — он закрыл кейс. — Я, честно говоря, не совсем верил тебе. Думал, тебя специально прислали, чтобы выведать, что я знаю.

Он отодвинул кейс в сторону и медленно опустился в кресло, где до этого сидела я. Облокотился на подлокотник, окидывая нас с Цербером долгим, внимательным взглядом.

— Но всю эту неделю я наводил о тебе справки, — продолжил он.

— И что? — я скрестила руки на груди, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Узнал что-нибудь интересное?

— Узнал, что ты почти не общаешься с семьёй, — Лим говорил спокойно, без тени осуждения. — И что они тебя… не переносят.

Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе.

— Давай так, — предложил он. — Я, как и обещал, говорю, что знаю. А ты — для чего тебе вся эта информация о процессорах. — Он чуть наклонился вперёд. — И не нужно мне тут про альтруизм и помощь твоей машине, — кивнул он в сторону Цербера. — Я вижу: всё гораздо сложнее.

— Ладно, — согласилась я. — Ты первый.

Лим откинулся на спинку кресла. На его лице появилось выражение задумчивости — человека, собирающего воедино разрозненные фрагменты мозаики.

— Знаешь, что меня больше всего смущало в ваших андроидах? — спросил он. — Не ваша схоластическая программа эмпатии, не адаптивные алгоритмы и даже не способность к самообучению. А то, из чего они состоят. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Обычно конкуренты, изучая ваших андроидов, сразу лезут в процессор, — продолжил он. — Пытаются понять, как вы ставите свою программу в тех же «Аресах». Как добиваетесь такой… убедительной симуляции чувств. Я тоже лез. Годами. И каждый раз упирался в стену. — Он покачал головой. — Но потом я понял: искать нужно не внутри.

Лим поднял руку и коснулся собственной шеи — там, где у человека проходит сонная артерия.

— Гидравлика. Вот где надо было искать с самого начала. Шланги, насосы, масло… обычное дело для машин. Я смотрел на ваши схемы, видел эти трубки и думал: «Ну да, стандартная система охлаждения и смазки полимерных мышц». Ничего особенного. — Его голос стал тише, почти заговорщицким. — Но я залез в спецификации глубже, чем положено. Гораздо глубже. Пришлось разобрать андроида полностью — до последнего винтика. Это был один из «Аресов». Я потратил на него три недели, работал по ночам, прятался от собственных сотрудников. И когда наконец добрался до магистральной гидравлической линии и взял пробу состава, который в ней циркулирует…

Он замолчал. В павильоне слышалось только дыхание — моё, прерывистое, и его, ровное, размеренное. Цербер, казалось, вообще перестал имитировать жизнедеятельность.

— Что? — нетерпеливо выдохнула я.

— Там не масло, — произнёс Лим. — Там сложнейший синтетический коктейль. Глюкоза, растворённый кислород, десятки аминокислот, электролиты, факторы роста… Это больше похоже на питательную среду для выращивания клеточных культур, чем на смазку для поршней. — Он посмотрел на меня долгим, испытующим взглядом. — Я сначала подумал: может, это новая система охлаждения? Или какой-то безумный способ самовосстановления полимеров, требующий органической подпитки? — он покачал головой. — Но нет. Корпорация спрятала эту систему внутри металлических трубок так искусно, что любой техник, любой инженер примет их за обычные гидравлические шланги. Те же разъёмы, те же фитинги, та же маркировка. Но внутри — не масло.