— Ваше высочество, я знаю, что у вас в кармане.

— Откуда?

— Викентий Павлович со мной советовался о форме, — сказал Ордынцев. — Он всегда советуется. Он честный человек и полагает, что это меня обезоружит.

— Обезоружило?

— Нет.

Он сел.

— Позвольте, я скажу своё прежде, чем вы понесёте это туда.

— Говорите.

— Я предлагаю разделить, — сказал Ордынцев. — Школьная часть — в министерство народного просвещения. Санитарная — в медицинский департамент. Продовольственная и складская — во внутренние дела. Опытные участки — в Лесной департамент и в министерство государственных имуществ. Меры — в Главную палату, они и так уже туда наполовину переехали.

Он загибал пальцы, и это выходило у него как всегда убедительно.

— Всякая часть попадёт к тем, кто это умеет и делает по России, а не по четырём уездам. Штаты законные, содержание сметное, пенсии служащим — настоящие, а не по вашему усмотрению. Никто ничего не потеряет.

— Кроме одного.

— Чего?

— Того, ради чего всё это делалось, — сказал Миша.

Он взял со стола лист бумаги и провёл на нём линию.

— Вот школа в Сычёвке. В ней печь, обед, обувь, учительница и книга посещений. Печь испытана мерами, поверенными в казённом учреждении. Обед стоит две копейки, потому что цену считает тот же человек, что покупает крупу. Число детей сходится с числом порций, потому что списки ведут двое и сверяет их третий. И если завтра всё это соврёт, — соврать придётся в одном месте, а поймается оно в другом.

Он положил перо.

— Разделите по ведомствам — и печь будет считать просвещение, крупу — внутренние дела, а меры — финансы. И всякое ведомство будет право в своей части. И никто в России больше не сложит эти три числа вместе, потому что складывать их будет некому и незачем.

Ордынцев молчал.

— Ваше сиятельство, вы сами меня этому научили, — сказал Миша. — В мае девяносто второго. Вы объяснили, что губернатор ответит на отношение по форме и что цифру, собранную тем, кто за неё отвечает, проверить нельзя. Я это делаю два с половиной года. Сквозная проверка — это единственное, что у меня есть. Всё прочее умеют и без меня, вы совершенно правы.

— И вы полагаете, что ваша бумага это спасёт.

— Не полагаю. Я полагаю, что без неё это кончится к весне.

Ордынцев долго смотрел в окно.

— Я вам скажу неприятное, — проговорил он наконец. — Я предлагаю разделить не потому, что не верю в вашу пользу. Я в неё верю больше, чем вы думаете.

Он повернулся.

— Я предлагаю разделить потому, что учреждение, держащееся на одном человеке, кончается вместе с человеком. Вам пятнадцать лет. Через два года вас могут отправить в полк. Через пять — женить и услать. Вы можете умереть от скарлатины, как ваш дядя. И тогда всё, что вы сделали, растащат за полгода, и никто даже не украдёт, просто разберут по столам.

— Значит, надо, чтобы держалось не на мне.

— Именно, — сказал Ордынцев. — И потому я и предлагаю ведомства. Ведомство скучно, бездарно и вечно. Оно переживёт нас обоих.

Миша достал ольхинскую бумагу и положил на стол.

— Прочтите последний пункт.

Граф прочёл.

Он прочёл его дважды, и Миша видел по лицу, в какую именно секунду он понял.

— Отчёт с указанием всех неудач, — сказал Ордынцев. — Ежегодно. Непечатание в течение года — основание к закрытию.

— Да.

— Это вы вписали?

— Это Ольхин вписал.

Граф положил лист.

— Стало быть, — сказал он медленно, — если ваш преемник, кто бы он ни был, перестанет печатать свои неудачи, — учреждение закроется само.

— Само.

— И вы это подписываете добровольно.

— Подписываю.

Ордынцев очень долго молчал.

— Ваше высочество, — сказал он. — Я двадцать девять лет служу по благотворительной части, и я не видел ни одного человека, который бы своей рукой написал условие собственного упразднения.

Он подвинул бумагу обратно.

— Я не сниму своего мнения. Я по-прежнему считаю, что ведомства надёжнее. — Он поднялся. — Но возражать государю я не стану. Скажу, что я против и что бумага составлена правильно.

Он взял шляпу.

— И вот что, ваше высочество. Если через двадцать лет это будет стоять — я хотел бы, чтобы кто-нибудь знал, что я был против и что я ошибся.

Отец не спал.

Он лежал высоко на подушках, у окна, за которым было море, и дышал часто и мелко. Отёк дошёл до лица, и лицо было чужое.

Он повернул голову.

— Пришёл.

— Пришёл, папа́.

— С бумагами.

— С бумагами.

— Ну, — сказал отец, и в этом «ну» было что-то от прежнего. — Показывай. Ты меня третий год бумагами мучишь, сегодня уж потерплю.

Миша сел на стул у кровати.

Он приготовил один лист.

Он готовил его накануне четыре часа и вычеркнул из него всё, что можно было вычеркнуть, и то, что осталось, читалось за две минуты.

— Прошло денег за два с половиной года — двести восемьдесят четыре тысячи. Из них казённых сорок одна, остальное подписка, доходы и капитал.

— Дальше.

— Возвращено после злоупотреблений сорок одна тысяча двести. Взыскание идёт, до Покрова получено двадцать девять.

— Дальше.

— Школ с горячим столом семьдесят четыре. Детей три тысячи сто. В худший месяц ходит тридцать четыре из ста, было девять.

Отец слушал, закрыв глаза.

— Столовых и кухонь одиннадцать. Санитарный запас в трёхстах сорока дворах. Печей поставлено двести десять.

— Где меньше мёрли?

Миша посмотрел на лист.

— В Козловском уезде в девяносто втором из тех, кого привозили в первые сутки, выживало шестьдесят три из ста, а из тех, кого на третьи, — девятнадцать. В девяносто четвёртом в Волотовской волости заболело двадцать девять, умерло четверо. Раньше при таком числе умирало десять или двенадцать.

— Это точно?

— Нет, — сказал Миша. — Это приблизительно. Точно я вам скажу, что за девять дней справились без меня и что моего имени в том деле нет ни разу.

Отец открыл глаза.

— Что не вышло?

— Многое.

— Читай.

— Учителей не хватает, и я этого не исправил, — сказал Миша. — В уезде шестьдесят одна школа и семьдесят четыре учителя, а нужно вдвое, и семинария даёт двадцать два в год на губернию. Я построю сколько угодно школ, и они будут пустые.

— Дальше.

— Формы. Я в девяносто третьем сам переменил определение и потерял сравнимость за два года. Ревизор мне это записал отдельным пунктом, и правильно записал.

— Дальше.

— Аркадий, — сказал Миша.

— Кто?

— Лакей мой. Тот, что вагоны нашёл. — Он помолчал. — Я после ревизии завёл именной реестр на тех, кто добывает сведения, и он мне сказал, что теперь этих сведений больше не будет. И он прав, и я до сих пор не знаю, что тут делать.

Отец слабо усмехнулся.

— И не узнаешь.

— Что будет проверяться следующим, — сказал Миша, — это полуда. В котлах свинец. Дмитрий Иванович определяет его в два дня, и мы посылаем ему котлы из всех столовых, какие есть в деле, а не новые.

Он опустил лист.

Отец лежал молча.

— Хорошо докладываешь, — сказал он наконец. — Коротко.

Он перевёл дыхание.

— Знаешь, что я тебе скажу? Про печи твои и про кашу я забуду. Я много чего подписывал.

Он посмотрел на сына.

— А ты меня приучил спрашивать: «а откуда сие известно». Я это два года у всех спрашиваю. У министров спрашиваю. Они меня за это ненавидят.

Он закрыл глаза.

— Вот это останется. Прочее — нет.

Миша достал вторую бумагу.

— Папа́. Ещё одно.

— Читай.

Он прочёл положение целиком, все три пункта и оговорки, и последний пункт прочёл медленно.

Отец слушал долго.

— Ордынцев против?

— Против.

— Он говорил?

— Говорил утром. Он сказал, что скажет вам, что против и что бумага составлена правильно.

Отец хмыкнул.

— Он так и сказал. Слово в слово.

Он помолчал.

— Позовите.