А когда всплывают то уколы ревности, то недомолвки, то ложь, то странные поступки, которые ты списываешь на сложный характер, плохое настроение, неудачный день — на все, лишь бы отгородиться от истинной причины… Это уже все не то. И можно сколь угодно долго затыкать уши и не слушать звоночки, но когда ты встречаешь настоящее, с большой буквы, истинное, своё — вот только тогда ты понимаешь, что все предыдущее было фальшью, самообманом или просто заблуждением.

С благодарностью к Оити, которая защищала нас от сварливой Кузьминичны, я заснула.

Утро началось суетливо. Нам с Даниилом не удалось долго понежиться в постельке. Я, правда, и так не собиралась разлеживаться: в планах было скорее начинать подготовку к встрече с Ильиничной. Нужно было не только сварить зелье, но и четко заранее продумать вопросы: вряд ли мне дадут самой устанавливать продолжительность сеанса связи с умершей. Заслышав шум и беготню, я бросилась одеваться. Данко хлопал сонными глазами и сладко потягивался на кровати.

— Я схожу посмотрю, а ты еще поспи, пока очень рано, — сказала я, взглянув на часы.

— Не хочу без тебя спать.

Убедив его все же подождать в комнате, я осторожно выскользнула за дверь.

— Паучиха! Паучиха! — услышала я чей-то громкий шепот.

— Ох, господи, беда за бедой на наш дом! — Этот ворчливый голос я бы уже ни с чьим не спутала.

— Сама заявилась! Где это видано?

— Не к добру, ой, не к добру!

— Паучиха, будь она неладна, что же ей нужно? Это после вчерашнего!.. Не нужно было туда таскаться.

Я прокралась в сени и столкнулась там с цыганкой, подглядывающей из маленького окошечка на улицу.

— Зара, что случилось? — потирая глаза, спросила я. — Что за паника, какая Паучиха? Это же прозвище, да?

— Идет, вон идет, — скривившись, пробормотала Зара.

— Если она еще только идет, откуда вы знаете? Тут уже давно ор стоит!

— Да соседи забегали, предупредили. Она дорогу спрашивала к дому, а как ей не сказать, им пришлось сказать, но они вот побежали наперед.

— Я ничего не понимаю, кто такая Паучиха?

— Так из здешних же, неужели не ясно? — с досадой сказала Зара. — Растревожила ты их гнездо, что ли. Они и так никогда сюда не наведывались, но чтобы Паучиха!..

— И кто она такая, королева их, что ли?

— Да почему королева? Просто ткачиха местная. Но у них же не бывает просто. Если ковер ткет, то в рисунок защиту или порчу вплетает. Если рубашку кому-то тачает, то нитями судьбы ее прошивает. Мы и сами-то до конца не знаем, все слухи слушаем, да передаем из уст в уста. Мол, что не так сделаешь, Паучиха зашьет тебя в какой-нибудь мешок или, еще хуже, в кожаный хлыст. Похлеще Оитиных куколок сделает.

В доме внезапно все стихло, и по напряженной звенящей тишине я догадалась, что Паучиха уже в доме. Снова раздались негромкие голоса, и мы с Зарой перешли в гостиную. Там уже были Кузьминична с хозяйкой, да Оити. Данко послушно остался в комнате, но мне вдруг подумалось, что из-за колдовства вуду он просто не способен приблизиться к здешней.

Посреди комнаты с хозяйским видом стояла немолодая женщина в длинном льняном платье и кожаной безрукавке на шнурках. По вороту, подолу и свободным рукавам светлого платья вились неимоверной красоты черные кружева. Через плечо была перекинута объемная домотканая сумка с кожаной лямкой. Черные волосы с проседью были собраны в небрежную косу, круглые серые глаза с бесцветными ресницами внимательно зыркали туда-сюда из-под сросшихся бровей, над короткой верхней губой чернел пушок. Она показалась мне на редкость некрасивой. Что там Беркут говорил про их женщин?..

— Которая Ульяна? — Паучиха быстро обвела всех глазами, и ее умный взгляд остановился на мне. — Вот эта, ага. Есть разговор, пойдем. Да не дергайтесь вы, — рассмеялась она, увидев, как грозно привстала старенькая Семеновна со своего стула. — Что я ей сделаю? Поговорить надо. Пойдем-ка на двор.

Мы спустились с крылечка, и Паучиха отвела меня от дома подальше, почти к самому забору.

— Весточка у меня есть от Беркута, — слегка шепелявя, сказала женщина, и сердце в груди от этого имени сделало противный кувырок. Желудок заныл, в горле застрял комок. — Вряд ли ты найдешь книгу, это уж он вчера так тебя хотел на слове подловить, думал, выдашь себя. Так что, если ты уж так любишь своего Данко, то придется его выкупить иначе.

— Как?! — воскликнула я, непроизвольно протягивая к ней руки. Паучиха улыбнулась, подняв верхнюю губу и показав длинные зубы.

— Мертвяка за мертвяка.

— Я должна кого-то убить? — глухо спросила я, отступая и пряча руки за спину.

— Да. Себя. Здесь, — отрывисто ответила Паучиха. — Тогда мы отпустим Данко. Беркут хочет тебя себе.

Я с отвращением отвернулась, бессмысленным взглядом рассматривая забор. Неужто надеялась, что он мне предложит что-то удобоваримое?

— Ты не отказывайся, — прошепелявила посланница. — Подумай только, никогда не состаришься, будешь всегда красивой. У Беркута губа не дура, вон какую себе кралю выбрал, — добавила она с завистью.

— Ну, мало ли чего он там выбрал, — наконец выдавила я, повернувшись к ней. — У меня встречное предложение. Книгу-то я найду. Но отдам лишь в том случае, если вы отпустите не только Данко, но и дочку Оити. Чернокожую малышку лет четырех, знаешь такую?

Паучиха на несколько секунд остолбенела и даже открыла рот. Круглые глаза, не мигая, таращились на меня.

— Ишь, какая, — прошипела она наконец. — Мало кто решится спорить с Беркутом… А сказала бы ему это в глаза, а?!

Я вспомнила себя у Беркута дома — покорную, безропотную, податливую — но не подала виду.

— Если надо будет, повторю ему это в лицо.

— Ну-ну, — усмехнулась она. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. А слова твои я передам, мне не трудно… Ох, ты погоди, это же еще не все! — воскликнула она, увидев, что я сделала шаг в сторону дома. — Я ж к тебе с подношением.

Она сунула смуглую цепкую руку, похожую на паучью лапку, в сумку и выудила оттуда какой-то небольшой сверток.

— Обновка тебе в нашем стиле. Надень, когда соберешься к нему. Мы не любим чужие одежды. Прояви уважение к дому, в котором просишь об огромной услуге.

Я молча взяла сверток.

— И как ты вчера перед Беркутом устояла? — продолжала тем временем ворковать Паучиха. — Никто бы с ним не справился, никто не отказал, а ты… Что ж, этим ты еще сильнее разожгла его желание, так что сама виновата. Ладно, мне уж пора, неприятно у вас, домой что-то сильно хочется. На вот тебе еще.

С этими словами Паучиха быстро сунула мне в руку пучок травы.

— Что это? — непонимающе спросила я, уставившись на растение. Я поднесла его к носу: запах мне не понравился.

— Может, пригодится. Потом поймешь. У вас такая не растет.

— А я думала, у вас вообще ничего не растет, — съязвила я.

Паучиха коротко и беззлобно засмеялась, снова задрав верхнюю губу с пушком, но, ничего не сказав, вышла за калитку. Со свертком под мышкой, сжав в руке траву, я растерянно поплелась в дом. Меня сильно встревожили слова о предстоящей встрече с Беркутом, и о том, что я его лишь распалила своим отказом.

Когда я вернулась, все тут же обступили меня, принялись тормошить и приставать с расспросами. Устало отмахнувшись, я засобиралась домой. Непонятную траву, что всучила мне Паучиха, я решила выбросить по дороге, оставшись одна, чтобы избежать очередных всплесков любопытства, и до поры до времени сунула ее в задний карман джинсов.

Пока снаружи Паучиха стращала меня последствиями разговора с Беркутом и одаривала странными сувенирами, Данко все же выбрался из комнаты. Сейчас Семеновна угощала его пирожками, которые, поднявшись ни свет ни заря, напекла специально для несчастного мертвяка, к которому прониклась искренней симпатией, и я злорадно подумала о том, что Кузьминична небось кусает локти. Сидя за круглым столом перед миской полной пирогов и закрыв от наслаждения глаза, бывший призрак вкушал позабытые за долгие годы яства. Не желая отрывать Данко от столь приятного занятия, я осторожно чмокнула его в макушку, попрощалась с остальными и ушла изучать зельеварение.