Данко, который до моего прихода лежал, вытянувшись во всю длину на диване, и флегматично таращился в потолок стеклянными глазами, перевел на меня затуманенный взгляд и сразу очнулся. Он вскочил и бросился к мне.

— Кто тебя?! — воинственно и грозно спросил он, сжимая кулаки.

— Никто, никто. Я сама. На обратном пути испугалась темноты и побежала через лес, оцарапалась, упала еще, потом пыталась травой вытереться, — почти не соврала я, прижимаясь к нему.

Он стал гладить меня по волосами, бормоча что-то утешительное, и вот только теперь я почувствовала, как с меня начинает сходить заскорузлая грязь противоестественных желаний и чужих, похотливых прикосновений. Нежно и бережно дорогая, любимая рука очищала меня и мою душу. Затем Семеновна, ахая и охая, потащила меня умываться и прижигать раны.

Когда я пришла в себя, меня усадили за стол, и мне пришлось вкратце поведать беседу с Беркутом. Но я не стала рассказывать, что именно требовалось от меня здешним.

— Я должна кое-что для него найти, и тогда он прекратит призывать Данко, — уклончиво сказала я.

— И ты веришь? — Семеновна с сомнением покачала головой. Я пожала плечами.

— А что мне остается?

— Ты ему сыщик что ли? Или собака поисковая? — в своей грубоватой манере спросила Кузьминична. — И как ты вообще искать собираешься?

— У меня есть догадки, — опустив глаза, сказала я. — Ильинична подсказки оставила.

— Ох, вот даже как. — Семеновна, подперев рукой щеку, поцокала языком. — Может, знала, старая, что когда-то придется тебе это передать… Эх, непростая была женщина.

— Да уж. Даже с наследством все слишком непросто вышло, — съязвила Кузьминична. — А оно тебе надо? Может, ну его? Пусть топает, куда положено, раз мертвяк?..

Я бросила такой свирепый взгляд в ее сторону, что она смущенно крякнула и замолчала. Данко, подсаживаясь ко мне, тихонько сказал:

— А может, мне и правда лучше уйти туда? Я и так уже получил столько внимания и заботы… Со мной так давно никто не разговаривал, никто не замечал, а здесь столько людей пытается мне помочь. Я уже одним этим счастлив и буду это помнить, но ты не должна из-за меня мучиться…

Пока я, задыхаясь от возмущения и обиды, подбирала слова, Семеновна набросилась на Данко.

— Ты это брось! Тоже мне, жертвенный какой! Девка вон как из-за тебя убивается, постыдился бы. Она на отшиб потащилась на ночь глядя. Дай ей попробовать довести дело до конца! Не хватало ей еще о твоих моральных терзаниях беспокоиться!

Данко мгновенно стушевался.

— Я просто очень за нее боюсь, мне так ее жалко, — еле слышно ответил он, опуская голову, и у меня защемило сердце. — Я же тут, как бесполезный тюфяк, валяюсь…

Я хотела сказать ему что-то ободряющее, но Оити поманила меня рукой, и мы вместе вышли из комнаты.

— Как прошло с Беркутом? — спросила она.

Я нервно усмехнулась. Рассказывать, какое «заманчивое» он мне сделал предложение, я никому не собиралась. Мне хотелось как можно быстрее с этим покончить. Моя бы воля — уже сейчас в ночи помчалась бы в дом Ильиничны, чтобы заняться варкой ее связующего зелья, но нужные травки в лесу ночью искать было проблематично.

— Нормально, — коротко ответила я и подумала, что Оити не столько интересовали результаты моих переговоров о судьбе Данко, сколько она надеялась, что я видела ее дочурку. Но детей среди жителей того каменного поселения я не заметила. Впрочем, и время было довольно позднее. Возможно, все они уже находились в домах. За полусферой, где жил Беркут, были натыканы похожие строения, насколько хватало глаз. Их деревня была, как мне показалось, очень большой. Где-то там, видимо, и жила чернокожая дочка безутешной Оити — навсегда малышка. — А как было с Данко?

— Ничего, терпимо, уйти больше не порывался. Какое-то время точно продержится. Будем за ним следить, ты не волнуйся. Спокойно ищи нужную вещь, если и правда знаешь, где.

— Завтра же начну, — пообещала я.

Семеновна отвела нам с Данко на двоих небольшую уютную комнатку, правда, с единственной кроватью, на которой можно было кое-как уместиться вдвоем.

— Можно его в зале оставить, — сказала она. — Как тебе удобнее…

— Лучше вместе, мне так будет спокойнее.

Мы почти сразу удалились к себе. Я чувствовала, что душа Данко не на месте. Видно, прав был Беркут, говоря, что его раздирает на части. Здешние манили его каким-то гипнотическим, беззвучным зовом, колдовство Оити удерживало здесь. Мне даже страшно представить, что он чувствовал, но на все мои вопросы он лишь с улыбкой отвечал, что ему сейчас лучше, чем в стенах осточертевшей квартиры. Оставшись наедине, мы наконец-то, не привлекая внимания и не боясь чужих любопытных глаз, могли наслаждаться обществом друг друга.

— Болит? — спросил Данко, проведя кончиками пальцев по моей исцарапанной щеке.

— Когда ты трогаешь, то нет, — улыбнулась я.

— Тогда я залечу, как в детстве, — прошептал он и стал нежно, эфемерно, ласково касаться губами ноющей кожи, и я почувствовала, как стихает боль, унимается жжение, и каждая точка, каждая ложбинка после его поцелуя наполняется теплом. Блаженно закрыв глаза, я подставляла лицо под его ласки, а он наконец мягко приник к моим губам, и я тут же ответила, но более жадно, страстно, ненасытно, и теперь он тоже распалялся с каждой секундой. Мы долго не могли оторваться друг от друга, и даже если его голод был вызван лишь затяжным, безумно длинным одиночеством, меня это не печалило.

Обхватив Данко за талию, я потащила наверх его футболку — ту самую, что выдала из своих вещей. Он, не сводя с меня нетерпеливых, голодных глаз, тоже помог мне раздеться и, осторожно придерживая, уложил на узкую кровать. Длинные волнистые прядки упали мне на лоб и плечо. Я запустила пальцы в его густые, шелковистые волосы, притягивая к себе любимое лицо, и он, безотрывно целуя меня, опустился сверху. С каждым трепетным вдохом и дрожащим, прерывистым выдохом, с каждым движением и касанием губ, с каждым стоном и вскриком я чувствовала, как спадает с меня ощущение грязи и жгучего стыда, что причинили мне посягательства Беркута. Мне становилось легче дышать, горячая кровь, разгоняясь, бежала по жилам, возвращая утраченные силы.

Мы лежали поверх скомканного одеяла, вдетого в застиранный, но белоснежный пододеяльник с прорезью-восьмеркой, обняв друг друга, сплетясь руками и ногами. Горячие тела ощущались как единое целое, комнату наполняли ароматы страсти и нежности. Я прислушивалась к ровному дыханию Данко, к ударам его сердца, которое еще недавно стучало громко и часто, а теперь успокоилось и билось размеренно. Живое, горячее сердце. И мне вдруг подумалось, что не важно, будет ли дальше что-то между нами, но этим чужеродным существам я забрать его не позволю. Вскоре он тихонечко засопел. Разгладился напряженный лоб, губы тронула легкая улыбка, лицо стало спокойным и умиротворенным. А я, проваливаясь в сон, вдруг услышала, как за деревянной стеной переговариваются два голоса: сердитый и невозмутимый. Сердитый, разумеется, принадлежал Кузьминичне, а второй, кажется, Оити.

— Вот же бесстыжая эта Ульянка! — ворчала вредная бабка. — Натворила делов, притащила в дом черт знает кого. И ведь ее пустили, не выгнали, обещали помочь, а она… Тут же из трусов выпрыгнула! Никакого приличия. Видит же, женщины пожилые, старой закалки, еще с тем воспитанием!.. А она прямо у всех на глазах уединилась с этим… и кувыркается, небось, там! Тьфу, просто слов нет!

— Да бросьте вы! — раздался приглушенный голос Оити, в котором просквозило недовольство. — Пусть делают, что хотят. Так даже лучше. Хоть удержит здесь его сильнее, связь будет крепче, на отшиб тянуть не станет. Хоть бы об этом вы подумали! Мало ли что люди за запертой дверью делают.

— Да то люди, а этот… тьфу, — в сердцах сплюнула Кузьминична. Следом раздался скрип половиц.

Я представила, как она вразвалочку, с трудом переставляя свои артритные ноги, утиной походкой отправилась восвояси, и тихонько фыркнула в подушку. Сейчас мне было слишком хорошо и уютно, чтобы ханжество сварливой бабки могло испортить мне настроение. В моих объятиях спал любимый. Я чувствовала его горячее тело каждой клеточкой кожи, и перед внутренним взором до сих пор стоял его восторженный, обожающий взгляд, который отзывчивое любящее сердце ни с чем не способно спутать. Это было то самое абсолютное знание, когда ты уверен в своем избраннике на все сто процентов и нет даже тени сомнения, что ваши чувства взаимны. То самое — редкое, верное, драгоценное, настоящее.